|
* * *
4 марта 2017 г.
Поэт ВЯЧЕСЛАВ ВЬЮНОВ. Собственно, у него много профессий, 19 насчитал, прошёл жизнь вдоль и поперек. Мой однокашник по факультету, но, к сожалению, я об этом узнал только сейчас. Он меня поразил.
Прочитав стихотворение, я очень точно ощутил сиюминутную точку своих координат. За что ему поклон.
Ненастные ныне погоды,
Тепло, как могу, берегу
Какие хорошие годы
На этом прошли берегу.
Мы пили холодную водку,
Монеты бросали в волну,
И кто-то фанерную лодку,
Без весел, смеясь, - оттолкнул.
И вот меня тихо относит
От шумных и суетных дел.
В какую-то новую осень
И в новый какой-то предел.
В какой-то неясной полуде
Я будто бы видеть могу,
Что самые лучшие люди
На дальнем уже берегу.
Отец улыбается маме
И чья-то мне машет рука.
Вот только все лица в тумане,
В тумане те лица пока...
* * *
Неужели и правда встретимся?!
И, - Холли Батчер ...
8 февраля 2018. Холли Батчер, 27 лет, Австралия...
Потрясающе простые слова, посвященые всем живущим, - крик души на пороге между двумя мирами...* * *
2 марта 2015 г.
Для любителей изящной словесности. Иллюстрация к рассказу "МАГАДАН" [см. БИБИЛИОТЕКА сайта]. Рассказ на ресурсе "ПРОЗА.РУ" [набрать надо в браузере или пройти по ссылке]: АНДРЕЙ СОКОЛОВ-СЛОВО.
8 февраля 2018
НАКОНЕЦ-ТО я нашёл потрясающее объяснение того, что происходит на обложке моей страницы в фейсбуке [фото выше].
"УМОЮСЬ СНЕГАМИ ЧИСТЫМИ. В ЛЮБВИ НЕИСТОВОЙ".
Нет, правда, хорошо. И в самом деле, поэт ЕКАТЕРИНА МАРКОВА, (стихотворение называется "В СНЕГАХ"), наверное, не подозревает, какую правду жизни мимолетом задела - любовью неистовой в снегах на Чукотке любили грешить русские девушки (будь она неладна, эта экзальтация). Чукчанки предпочитали теплый и спокойный уют. Вот тебе пожалуйста, очередной миф я продемонстрировал (на фото), ввел в заблуждение читателя. Люблю это дело. В снегах ЧУКОТКИ.
* * *
8 февраля 2018
ИНОГДА дух захватывает от наглости персонажей сегодняшнего дня.
КСЕНИЯ СОБЧАК - ответ на вопрос телеканала RT: "Когда я иду к людям, я вижу сколько у них проблем, и понимаю, что сейчас не могу решить их все. Я стараюсь изо всех сил, но вижу: иногда все, что я могу сделать - это обнять их и вместе с ними поплакать. Это максимум, что я могу сделать. Разумеется, принимала и принимаю это близко к сердцу".
Ну, тут все, конечно, вспомнили, телефонный разговор ее с соседкой, выложенный в Сеть - эталон хамства и хабальства. А я - другую историю. Как-то шли с митинга (в 90 годы, "демократы" "гуляли по буфету"), в одной компании с ВЛ.ВОЙНОВИЧЕМ.
На митинге выступил в защиту того, что творилось тогда в стране, небезызвестный генерал КГБ КАЛУГИН.
ВОЙНОВИЧ поделился впечатлением: "Показалось, что я в ОСВЕНЦИМЕ, а перед нами, узниками, в защиту наших прав, выступает рейхсфюрер ГИММЛЕР." Ну, чем все для рейхсфюрера кончилось, известно. То же самое будет и с СОБЧАК.
5 февраля.
ЕВГЕНИЙ ЧИЧВАРКИН, сбежал из РОССИИ, опасаясь тюрьмы.
На днях премьер МЕДВЕДЕВ наметил новую тенденцию: мол, надо вам, ребята, возвращаться, простим многое.
Этот (ЧИЧВАРКИН) взвился: "Только в гробу возвращусь на РОДИНУ".
Нет, ну что у нас за правительство, а? Есть же у него всякие фонды резервные, ну пусть купят гроб коммерсанту.
2 февраля.
Есть в сети портал "REPUBLIC". Это бывший "слон".
И вот разместил клюкву своего автора Вл.ПАСТУХОВА. Тот еще публицист. Материал называется "БЕЛЫХ НЕТ. ЧТО ДОЛЖНЫ ПОНЯТЬ РОССИЙСКИЕ ЭЛИТЫ, ЧТОБЫ НЕ СТАТЬ "ЛАГЕРНОЙ ПЫЛЬЮ"?
Портал не даёт прочитать материал полностью, надо регистрироваться, наверное, ещё и платить, в общем, байда для дебилов, интересующихся хз чем. Да и зачем читать? Ответ-то прост: "ВОРУЕШЬ? ДЕЛО ТВОЕ. НО ПОЙМИ, ЧТО ЗА ЭТО САЖАЮТ". Вот что они должны понять.
26 января.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ЦИК РФ ЭЛЛА ПАМФИЛОВА сообщила нам через ТАСС, что она не видит логики в поступке певицы (?) и правозащитницы (?!) ЕКАТЕРИНЫ ГОРДОН, которая заявила о снятии своей кандидатуры с выборов в ПРЕЗИДЕНТЫ из-за "нежелания участвовать в шоу".
А что она видела, когда зарегистрировала ее кандидатом? Думала, что шалава и б...дь никакого вреда в таком мероприятии, как выборы ПРЕЗИДЕНТА одной из самых мощных стран мира, не принесет?
Она недооценила КАТЮ. Своим заявлением о "нежелании участвовать в шоу", та, как раз, и сделала первую попытку превратить эти выборы в шоу. И, получается, не без помощи ЦИК РФ. Абсурд, да? А не связывайтесь с б...ми. А уж если связались, будьте к нему готовы.
Юрий Извеков.
Главная шлюха свою кандидатуру не сняла, если она в самом деле выйдет на голосование, я не буду учавствовать в этом борделе ни при каких обстоятельствах. Катя и в самом деле только блядь и никто ее не воспринимал серьезно. А Ксюшу Путин вполне серьезно считает человеком своего круга и не видит в ее выдвижении ничего странного.
Андрей Соколов.
Эта, пожалуй, пока единственная претензия к Путину. Да, "друзей не сдает", но не до потери же здравого смысла!
16 января.
НА ОДНОМ скандально-пошлом портале промелькнула заметка: "НА ПЬЯНУЮ ЛАРИСУ ГУЗЕЕВУ НАПАЛИ БАНДИТЫ".
Ну, во-первых, из первого абзаца становится ясно, что что-то очень приблизительное было Бог знает когда. Что поделаешь, сейчас СМИ в основном врут напропалую. В общем, уже в порядке вещей, что тухлую новость печатают как свежую. Я даже не о том. Просто по рассказам людей, близко знающим актрису, заголовок должен был быть: " ТРЕЗВАЯ ЛАРИСА ГУЗЕЕВА (она в завязке - А.С.) НАПАЛА НА ПЬЯНЫХ БАНДИТОВ". Больше бы было похоже на правду, учитывая характер и темперамент ГУЗЕЕВОЙ.
14 января.
ВОТ у кого какие ассоциации по поводу пути России, и, в связи с этим, эмоции.
Один не совсем нормальный мужчина из Питера ненавидит Советскую власть. Она нанесла моральный урон его бабушке. Та описалась в Петрограде, когда прозвучал выстрел "АВРОРЫ". Рядом где-то шла. Святая ненависть!
12 января.
ЧАСТО художника САВРАСОВА находили пьяным, лежащим у мольберта. Потом смотрели на мольберт, и как-то все сглаживалось.
ЧЕХОВ, когда понял, с кем имеет дело, отстранился немного. И пошла проза! И пошли пьесы! Но как жаль АНТОШУ ЧЕХОНТЕ!
8 января.
ВЫБОРЫ предводителя в племени БАНТУ. Как всегда, в процесс вмешалась РОССИЯ. На снимке: БАНТУЙЦЫ отбивают атаку российских ХАКЕРОВ.
6 января.
ЭТО снимок осеннего Подмосковья. Что-то такое мне сегодня приснилось. Только еще ярче краски были, и было веселее.
Я возвращался из...космоса. Ни больше, ни меньше. И я сразу вспомнил. Я и правда возвращался, но не из космоса, а с Брянщины, село Унечи. Там мы на вертолете-монтажнике МИ10К удлиняли телевизионную антенну на 12 метров. Лена Клавдиевна Глазычева, наш фотокор, лежа на днище вертолета, по пояс в открытую дверь, вела съемку события, а у меня от этого все перехватило, и я тоже перехватил ее за ноги. Ленка, закончив дела, как и всегда меланхолично, заметила: "Ты меня сейчас просто лапал".
Но мне уже было не до нее. Я залез в плексиглазовую нижнюю прозрачную кабинку оператора, специально сделанную для таких операций, достал фляжку с виски, и не отрывал глаз от летящего внизу великолепия.
4 января.
ВЕЛИКИЙ летчик-испытатель ВЛАДИМИР КОНСТАНТИНОВИЧ КОККИНАКИ был бесстрашным в небе. На земле,он, иногда выпивая, досаждал жене своим поведением. Она терпела до какого-то момента, потом говорила: "Ну все! Сейчас я тебе покажу настоящее коккинаки!"
ВЛАДИМИР КОНСТАНТИНОВИЧ в ужасе убегал на улицу.
1 января.
БОДАЙБИНСКИЙ район дает стране главную долю золотодобычи (или, давал). Мой отец долгое время был начальником планового отдела треста "ЛЕНЗОЛОТО", т.е. отслеживал поток золота. Он был коренным москвичом. В столице жила его родня. Родная сестра ИРА была стоматологом в институте СЕМАШКО. В какой-то момент решила начать практиковать на дому. Отец к тому времени купил 3 комнатную кооперативную квартиру, в которой так и не пожил (за двоих стараюсь). Ира тут же предложила организовать в ней частный стоматологический кабинет. Отец сказал ей: "И, на следующий день, надо будет нам пойти в ОБХСС сдаваться. Я золото добываю, ты его в виде зубов реализовываешь. Других вариантов не будет".
КАК-ТО загуляли с приехавшим из ИРКУТСКА земляком. Выходим из ресторана "УЗБЕКИСТАН", он вдруг останавливается, как вкопанный, и орет: "СМОТРИ! ДУГИН!"
Недалеко от нас действительно проходил философ АЛЕКСАНДР ДУГИН. Мой товарищ подбежал, начал его тискать. мять... Кое- как оттащил. ДУГИН, с округленными от ужаса глазами, с короткими матерками, побежал к метро.
ВОТ честно скажу: по большому счету не люблю, да и не особо умею, закручивать детективную сюжетную линию. Сначала был комплекс по этому поводу, а потом вдруг увидел: да она сама появляется, как производное всего замысла, который всегда замешан на человеческой натуре. А та спокойно спать не даст никогда, если в ней покопаться.
Юрий Извеков.
Я со вчера уже закрутил - вспомнить страшно, полечился, поспал и пойду найти подкрепиться - чтоб душа успокоилась - когда на следующий день напьёшся, старые безобразия забываются, так, что и не вспомнишь по чему вчера горевал, а новые зато светятся в сознании мрачными адскими отблесками - одна надежда, что они будут не так гнусны, как прдыдущие, навсегда забытые.
31 декабря.
Как говорят астрологи, в новом, 2018 году российское общество совершит фатальную ошибку. По призыву какого-то ЧМО болотного, они соберутся на его персональной, болотной, площади, и начнут дискутировать на предмет, как сделать так, чтобы АЛЛА БОРИСОВНА, наконец, отдохнула от пения. То же самое ЧМО предложило классический вариант, т.е. по прецеденту. Прецедентом, по мнению собравшихся, был ИОСИФ КОБЗОН. Став депутатом ГД, он резко сократил пение, даже в сольниках - вместо 15 часов кряду, поёт нынче 13.
АЛЛА БОРИСОВНА, став в результате глупого волеизлеяния таким же депутатом, тут же пробьет закон о всеобщем пении. Потом последуют поправки, что петь следует только те песни, которые она выставляет в сети. Потом внесут уже поправки об уголовном преследовании, не поющих...
P.S. Ерунда, конечно. Что же, зря, что ли, у руля стоит аналитик. Вышлет певицу в Штаты под благовидным предлогом помощи ТРАМПУ, ну, она того и переизберет в свою пользу. Станет законным Президентом великой Америки, слава те Господи!
30 декабря.
СЕЙЧАС уже мало кто помнит, как АЛЛА БОРИСОВНА пыталась отжать эфирное время у "малознакомого народу" невысокого крепыша. Случилось это в 2001 году, эфир назывался "Обращение Президента к народу России в канун нового года", время, соответственно, без пяти двенадцать 31 декабря. ПУГАЧЕВА хотела спеть под занавес какой-то свой хит. И была не далека от достижения благородной цели. Интриги помешали, считает певица до сих пор.
НОВЫЙ, 2048 год. Стволовые клетки позволили таки воссоздавать умерших. Москва обклеена афишами 5 часового концерта в КРЕМЛЕ воскресшей АЛЛЫ ПУГАЧЕВОЙ
НОВЫЙ, 2058 года. Богема шепчется о новой свадьбе АЛЛЫ ПУГАЧЕВОЙ с первокурсником из института культуры.
НОВЫЙ, 2068 год. Распространяется информация об очередной смерти АЛЛЫ ПУГАЧЕВОЙ. Народ безмолствует.
ЭТА ситуация с ЕЛЬЦИНЫМ и ПУТИНЫМ в 2000 году напоминает мне одну жизненную историю. Как раз в эти мутные 90 двое приятелей запускали различные проекты, в основе которых лежало только личное обогащение. Ну, надо было шататься по властным кабинетам. Первым заходил ЕГОРОВ - выше среднего роста, простое лицо, белобрысый русак. Договаривался обо всем, подписывал документы. После этого в кабинете появлялся РОДМАН - маленький рыжеватый еврей. Но было уже поздно...
22 декабря.
ЛУЧШЕ бы, конечно, было, если бы госпожа ЕВГЕНИЯ БЕЛОЦЕРКОВСКАЯ все бы нам попроще объяснила. Но, с другой стороны, не для всех и писано. "Если у кого нет миллиарда, тот пусть идет в жопу", СЕРГЕЙ ПОЛОНСКИЙ, придурок полный. И здесь что-то подобное - если не понятно, то это твои проблемы. Это выдержка из статьи ЕВГЕНИИ, которая называется "ДИЗЪЮНКЦИЯ ЖЕЛАЕМОГО И ПОТРЕБЛЯЕМОГО: КОНСЬЮМЕРИЗМ (т.е. потребность потребления - А.С) И ПСИХОАНАЛИЗ": "Если неиссякаемое стремление индивида преодолеть запрет на удовлетворение желания, по ЛАЛНУ, обуславливается отчуждением субъекта вследствии вхождения в мир символического, логично предположить формирование некоей платформы для попытки воссоздать наслаждение (jouissance) на макроуровне". Я это понял так: вечером берешь одну бутылку, в полной уверенности, что тебе ее за глаза хватит. На утро обнаруживается, что бегал еще за двумя - "ВСЛЕДСТВИИ ВХОЖДЕНИЯ В МИР СИМВОЛИЧЕСКОГО!" Ох! Скорей бы Новый год, что ли. Буду два дня "ФОРМИРОВАТЬ ПЛАТФОРМУ ДЛЯ ПОПЫТКИ ВОССОЗДАТЬ НАСЛАЖДЕНИЕ НА МАКРОУРОВНЕ!" Начну этот не простой процесс 31-го традиционно в бане. Но, только после трёх заходов в парилку. Раньше - ни-ни! "ЗАКОН СУРОВ, НО ЭТО ЗАКОН".
21 декабря.
Хороший человек - это не профессия. Это гораздо больше. Несравнимые понятия.
14 декабря
Мы брали велосипеды, и грузили их в вагон "мараказа", шахтерского поезда. Тот довозил нас до прииска Весеннего, дорога шла чуть в гору, думаю, километров 5-6, там мы выгружались, и. пыхтя, на великах по тайге добирались уже до Гераськиного озера - человек 7-8 мальчишек с Артема,. Возраст был немного разный, от 6 лет ( это я) до 12-13. От озера веяло жутковатой молчаливостью.Никто даже и не пытался искупаться. В ближней воде колыхались водоросли. Где-то в середине плавали покойники во главе с Гераськой. Там я первый раз пыхтел папироской. Потом несколько лет и не вспоминал об этом опыте. Но ощущение озера сохранилось на всю жизнь - не тривиальное, выбивающееся из обычного порядка.
13 декабря
СЛЕВА мой младший брат КОСТЯ. Увы, погиб.
Мы с мамой, справа.
"ВСЕ чаи да сахары! А кто за план добычи золота стране отвечать будет?!" В своем кабинете в тресте "ЛЕНЗОЛОТО", БОДАЙБО.
ВОТ они, родимые. ПАПА с МАМОЙ.
Наверное, конец сороковых. Казалось, что все самое тяжелое уже позади. Так-то оно так. Да, впрочем, именно так. Хорошо жили долго, весело, все было трын-трава.
11 декабря
И ЕЩЕ кое-что из жизни науки. Делал репортаж из какой-то научной конторы, вот хоть убей не помню, а заметка потеряна, конечно. Сидит девушка, молоденькая лаборантка, достает из клетки чистенькую маленькую белую мышь, подносит к лицу, смотрит ей в глаза, и диктует: "Записывайте, 28 сегодня в норме, наполнение...оболочка глаз,...радужка... " Ну, в общем, нормально, не понятно только одно - как она узнает номер? Потому что тут же берет следующую, а их в клетке с дюжину, смотрит в глаза, и называет ее порядковый номер. Я чуть с ума не сошёл. Потом оказалось, номер писали микроскопическими цифирями на ушах.
СИЖУ в отделении философии РАН возле ОСТАНКИНО. Двое ученых рубятся. Я ни хрена не понимаю. Наконец, прозвучало что-то человеческое: "И никакой ПЛАТОН вам не друг в таком случае!" Тот, к кому это было обращено, сел, грузно обмяк, задышал, достал грязный смятый носовой платок, обтирал начавший выступать обильный пот... Второй испугался: "Голубчик, но это же я не со зла... фигура речи..." Первый медленно успокаивался.
УЧЕНЫЕ из университета НОВОГО ЮЖНОГО УЭЛЬСА сделали очередное сенсационное открытие: русский мат увеличивает мужскую потенцию. Я не знаю... я дак поверил.
Тут включается потустороннее.
У Довлатова обожаю фразу, его герой, фотокор, говорит: "Да я Жискара, блядь, де Стена снимал!"
Не удивлюсь, если при первом контакте с инопланетянами, кто нибудь из наших тут же случайно уронит кому-нибудь из них ящик с образцами пород на ноги, и услышит: "Твою мать, Вася, не делай больше так!"
На самом деле, я помню, что коммунисты так достали, что, конечно, рад был переменам в стране, и к Ельцину сначала относился хорошо. Потом все же пришло прозрение, что лидер, блядь, опять мудак!
Просто напасть какая-то. И все в тех же 90-х, было ясно, что оказались в заднице почище коммунистической.
САША ВУЛЫХ очень талантливый поэт. Там, в тексте, строка про то, что у нас в стране есть спорт самбо. Это он неспроста. Я с ним и познакомился в школе "САМБО-70"
СЕЙЧАС прочитал, что норвежский телеканал TV2 наши отказались пускать на ЧМ. Из-за того, что те показали сериал "ОККУПИРОВАННЫЕ", про то, как мы заняли НОРВЕГИЮ при поддержке ЕС.
Уйма денег ушла на него, но мейнстрим, сюжет, видимо, стремный, в общем, вовремя подсуетились. Ничего в этом такого нет. Кроме одного: ну скажите, ради Бога, ну на х. РОССИИ эта НОРВЕГИЯ?
Только из-за нефтепровода? Так он и так будет работать, с НОРВЕГИЕЙ, без нее. Нет, правда, должен же быть какой-то инфоповод даже в фантастике. А здесь он невозможен, потому как НОРВЕГИЯ, повторяю, при любом раскладе нам на х. не нужна. Короче, это мания величия. Что тоже болезнь, как известно. Психиатрическая.
ЕЩЁ одна КАТЯ. Увы, не наша, грузинская. ШУМАН под ней стонет. Классе в пятом отец загнал меня в музыкалку на пианино. Недолго музыка играла, как и следовало ожидать.
Но вот с годами я понял: чтобы стать настоящим пианистом, надо чувствовать того же ШУМАНА, как чувствует его эта уже взрослая КАТЯ. Но, простите, где вы видели таких детей? Один - два на миллион.
ПРЕДСТАВИМ в кошмарном сне, что выбрали КАТЮ ГОРДОН своим президентом. Она тут же полезет в бюджет страны, финансовые потоки потекут в бордели и казино. Нет, я то не против, но будущее всегда надо анализировать до того, а не после... И речь, конечно, не о КАТЕ.
ЧУДОВИЩНАЯ неразбериха в этой [бестолковке] головке белокурой. Но я лично, вот я не могу её бранить (мне с юности пророчили, что меня погубят крашенные блондинки). Злюсь только на одно: так и не ответила на вопрос, сколько стоит с ней ночь провести. Так нельзя поступать со своими избирателями. Нужна предельная честность, прозрачность, откровенность. Мы ждём объявления суммы!
СОВСЕМ еще молодым, первокурсником, я приехал на летние каникулы в родное БОДАЙБО. А в родном БОДАЙБО спирт, девчонки, танцы, местное "ЖИГУЛЕВСКОЕ" по утрам, и ВИТИМ. Река очень жестокая. Течение у нас такое, что на месте не устоять, если зашёл по горло - снесет.
И вот спирт, девчонки, танцы, а ночью посадили подружек с лучшим дружком на его моторку, покатались, и, уже близко от берега, на залихватском пьяном Юрином вираже, перевернулись.
Все слава Богу, доплыли, а лодку унесло - дюралюминевая "КАЗАНКА" с мотором "ВИХРЬ". Утром кто-то из пацанов сказал, что её поймал шкипер одной из барж, стоящих на рейде недалеко от берега. Взяли спирт, пошли к шкиперу, лодка прицеплена к корме, посидели в каюте, выпили, сели в лодку, отвязались, Юра завел мотор, он чихнул, и сдохся. До следующей баржи было метров двадцать, нас несло прямо под неё. Баржа была с невысоким бортом, корма была плоская, метров пять в ширину. Успели за нее зацепиться, лодку потащило по днищу. Вылезли на палубу, шкипер сказал, что он поймал лодку.
Пошли за спиртом, выпили. Сели в лодку, поплыли вдоль берега. Метров за пятнадцать перед местным дебаркадером, уже выворачивать начали, чтобы его обогнуть, мотор сдохся.
Лодка пошла под дебаркадер, мы же успели схватиться за трос, держащий дебаркадер на месте. Вылезая на него, я подумал: " Со спиртом надо что-то делать".
Юра уже сидел на берегу. Он, глядя на босые ноги, сапоги течение стащило, а с меня свитер, повязанный на горле рукавами, сказал: "С этим спиртом надо что-то делать..."
26 ноября.
СЕЙЧАС проходит съезд СОЮЗА ЖУРНАЛИСТОВ РОССИИ.
Думаю. что когда ИЛЬФ и ПЕТРОВ придумывали свои бессмертные "РОГА И КОПЫТА", они именно эту организацию себе представляли.
Ну, да Бог с ним, с этим СОЮЗОМ... Мой друг, АНДРЕЙ ИЛЛЕШ, уже, увы, ушедший из жизни. Мы работали вместе в паре газет. АНДРЮХА всегда следил за своим карьерным ростом. А я - нет. И никуда не вступал, даже в такую безобидную и пустую контору, как этот СОЮЗ ЖУРНАЛИСТОВ. Нет, в него не принципиально (впрочем, и в другие тоже), просто лень было.
Но я любил пить пиво в баре ДОМЖУРА - там не было очередей больших за ним, поскольку в ДОМЖУР тогда пускали только по членским билетам. АНДРЮХА, естественно, был членом этого СОЮЗА, поэтому я ходил пить пиво по его билету - мы и похожи чуть-чуть, так что ни разу вахта не усомнилась.
А потом как-то я перебрал, и посеял этот билет аккурат перед своим подъездом на снегу. Билет подобрал склочный сосед, нашел ИЛЛЕША, и с укоризной вернул ему: дескать, не умеете пить молодой человек. ИЛЛЕШ страшно орал на меня. Я сидел и правил чью-то заметку. Потом забрал билет, и больше такое не повторялось - заходя в ДОМЖУР, я уже каждый раз прятал корочку в специальный внутренний глухой карман.
И еще одно воспоминание, связанное с этим пламенным СОЮЗОМ. Энное количество лет назад, после операции, я завязал со спиртным на время. Но в бар ходить не перестал - общаться с людьми. Бармен СЛАВА, который помнил меня совсем другим, терпел, терпел мои стаканы с соком, а потом как-то не выдержал, и закричал, что таким трезвенникам не хер, в принципе, делать у него в баре. СЛАВУ я осадил тут же, но он бормотал странную мотивацию своего срыва: "Ты хоть знаешь, что Председатель Союза с каждой рюмки имеет долю!"
Это, как мне кажется, по его мнению было сильным аргументом, чтобы я снова запил.
ПОЛЕМИКА с американцами: "Вы что же, думаете, мы не создали аналогов "СТЕЛСА"?!"
РАБОТА в удовольствие. Аж глаза зажмурил.
Это была международная выставка... В конце дня знакомый финн поставил меня и товарища у робота, руки-манипулятора. Она наливала в стакан виски - ровно 50 грамм. И потом возвращалась на место. Нам это надоело, и мы начали ее обманывать: на мгновение отрывали стаканчик от контакта, и тут же ставили его на место. Рука послушно наливала еще и пыталась возвращаться - не тут-то было. Пока не кончился рабочий день, мы манипулировали рукой - манипулятором совсем без всяких угрызений совести.
Виски. Потом, с роботом очень интересно разговаривать. Он никогда не перечит.
* * *
-
Я с Батыней дружил года с 75. Удивительная девка была, такие редко встречаются. Царство ей небесное.
Как-то она мне сказала (я на планерку опоздал; почти слово в слово - довлатовскую фразу, а ведь Сергеем Донатовичем ещё и не пахло):
- Соколов! Тебя погубит портвейн. - Потом посмотрела в зеркало, висевшее у неё над столом. Она только перекрасилась в блондинку. И закончила. - И крашенные блондинки.
ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА БАТЫНСКАЯ. Инфорационная справка в СЕТИ - Общественный деятель, редактор газеты "КРАСНОЯРСКИЙ КОМСОМОЛЕЦ", член ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР, собственный корреспондент газеты "ИЗВЕСТИЯ" по КРАСНОЯРСКОМУ КРАЮ. Там же: "...Людмила Ивановна проявляла большое внимание и заботу о молодых авторах." И это чистая правда. Я в те времена мало что умел. Батыня не раздражалась, подсказывала, не занудничала, не менторствовала. В основном, следила, чтобы человек не свинячил. Во всяком случае, на ее поле. Я это позже понял.
Умерла от рака в сорок лет. На ее доме в КРАСНОЯРСКЕ установили мемориальную доску.
Безумно жаль БАТЫНЮ.
* * *
СОВЕРШЕННО ИСКРЕННИЙ ВНУТРЕННИЙ МОНОЛОГ
Утром встаешь, зарядка, ну, башку сначала горячей, потом холодной, полный массаж, потом горячий кофе…все! Оттягивать можно, но этот тип, внутренний редактор, а на самом деле, махровый вахтер, ВВ, внутренние войска, загрядотряд, какие у них там пулеметы были, уж не "максим" ли, уже насмешливо улыбается. Чего еще придумаем, ай? Да хорошо. Кто-бы оттягивал. Но не я. Недаром же завелся внутрях этот тип. Нет, ну у всех, как у людей, заводятся, ну кто, ну что, ну, спирохеты бледные…Стоп! Так ты, едрена мать, договоришься! Ах, какие мы нежные! Два укола, и все дела. Были бы деньги…Ты то откуда знаешь? А я читаю много. Я потому и умный такой, потому и начитанный, что пока вы по блядкам бегали, я в библиотеке сидел. Не сидел, а сидела. Текст Лены, знакомой девушки, якобы редакторши. И ты его сейчас бесстыже присваиваешь. Ну так это же сюжет. Библиотека, блядки… А все сюжеты принадлежат всем. Потому что они носятся в воздухе… Банальщина какая. И Лена эта… Из нее редактор, как из меня… евнух! Во, бля! Договорился. Так, на хрен Лену, тем более она уже давно вышла замуж за пронырливого телемеэна. А так-то с колен невозможно согнать было. Но, вот, все кончилось удачно. Для всех, кроме телемэна. А этому поделом. Нельзя, нельзя с утра заряжаться мстительностью. Да какая это мстительность. Ну, хорошо, не нравится он мне. Но Ленке-то нравится! Вот что здесь первично, а что вторично?! Так, все, брэк.
И вот так каждое утро. Каждое утро мне вспоминается рассказ классика жанра, к которому и надо приступать, (да к жанру, к жанру), Юрия Марковича Нагибина, царство ему небесное. Я встаю, крещусь, опять сажусь. Да не «свят, свят,свят», а именно царство небесное. Не такой уж и грешник был. Тут недавно, по случаю, вспомнил его душераздирающее признание. Звучало это как мастер-класс для молодых прозаиков. Он учил: «Вот как это у меня бывает. Я встаю обычно в шесть утра. Заметьте, молодые люди, в шесть – ни раньше, ни позже. Это важно. Процедуры опускаем. Я поднимаюсь на второй этаж. Сажусь за стол. Вставляю в пишущую машинку «Оливетти» лист финской бумаги…Вы поняли: «Оливетти» и финская бумага! Это важно. Закуриваю и думаю: «Кого бы сегодня вые…ть?»
Великий мастер рассказа. Классик. А теперь вернемся к сакраментальному вопросу: что же здесь первично, а что вторично?!
Но самое главное, вы заметили – все происходит утром. Этот рассказ совершенно не пригоден ни для какого другого времени суток. Прозаики понимают, о чем я.
И, желательно, чтобы утро было туманным.* * *
Месяца два назад СМИ завопили: попал в психушку в Хабаровске...
Может быть. Я и сам иногда чувствую: еще немного, тоже попаду. Правда, не в Хабаровске. Но ведь даже если попал. Все равно, по Пушкину - негодяй, да не такой, как ты. Талантливый.
Слушаю "Ночь". Старая уже песня. А вдруг дошло: он ведь ночью за водкой поперся. За добавкой. Не хватило. Сколько раз со мной это было. Но я ни разу после этого не написал "Ночь". А он - написал.Так что я и дальше готов слушать о Гарике Сукачеве всё, что вам захочется о нем сказать...* * *
Валерий Иваныч встретил меня непривычно угрюмо.
- Иди, - сказал он сурово, - пропивай со своим дружком наш НЗ. И повара, Ваську – предателя, не забывай.
Я офигел. Ничем такого приёма ещё пока не заслужил. Что-то здесь было не так.
- А куда идти?
- Куда. В Васькин кунг, вот куда. Они оттуда уже третий день только за добавкой или по нужде вылезают. Эх, мама родная, как хорошо в сезон-то. Ни тебе корреспондентов долбаных, ни бортов с начальниками…
* * *
Ночью в городе Бодайбо
От мороза вдруг выстрелит ветка.
Попадет в тебя точно и метко…
Что ж так холодно в Бодайбо?Никому того знать не дано.
Дышит вечностью в декабре
Бог якутский – проси, мол, пощаду…
Ухватить бы его, по окладу,
Как тогда, в новый год, в январе.Но, увы, ни тебе, и не мне.
Что ж осталось в том городе стылом?
Звуки, призраки, да погост?
Крутит слабый февральский норд – ост
Между нами и тамошним миром.Неизвестным и неумолимым.
В зимнем городе Бодайбо
Не осталось совсем никого?
В «одноклассниках» нет альтер – эго.
Речка с золотом – так давно…Самородки. Шурфы. Бодайбо.
6 мая 2009.
* * *
* * *
Лето... Солнце... Ощущение... В наглухо замкнутом городе похмельные люди мечутся в обретении вчерашнего статус кво. Маруся, Роза и Рая бредут в пивную, рассуждая об относительности всего сущего. В том числе и о тщетных попытках укротить их бессмертные души. Вчера, еще вчера, мильтоны взяли сестренок, посадили на рязанскую электричку, и отправили вон из столицы.
- Ха-ха-ха, - саркастически проговаривает Рая, - в глушь, в Саратов, как бы не так...Юрий Извеков:
- Московские проститутки на время Олимпиады-80 загорали в частности и в шахтерском городе Гусиноозерске, что в Бур. АССР. А, что касается олимпийского движения - оно давно уже стало элементом глобального шоубизнеса и вызывает у меня разве, что циничный интерес, как и к любому другому скандалу. Я за физкультуру, а за спорт только за такой, в котором самому есть шанс принять участие - чисто любительсий.- Юра, разделяю и присоединяюсь. В молодости был бокс, теперь вот, с ярмарки, жесткая зарядка на час. И не хрен мне массовый порядок навязывать. Впрочем, в рассказе речь, в основном, не об этом.
- Чувачок! А ведь ты специально ездил в шахтерский город Гусиноозерск, что в Бур.АССР, во время Олимпиады-80! И теперь понятно, зачем. Вот, значит, какой мы уголь в молодости добывали. Вот какие тонны словесной руды пере ( вот что - "пере"?) пере...все. Замыкание. Но сути это не меняет.Геннадий Башкуев:
- В 1980-м проходил офицерские сборы под Гусиноозерском...
БАШКУЕВСТАН. "ТАРАСУН В ПОЛОВИНЕ ОДИННАДЦАТОГО".
АХТУНГ! АХТУНГ! БАШКУЙ! ПЬЯНЫЙ!* * *
Лётчик Михаил Девятаев с девятью солагерниками угнал из плена с аэродрома ракетного центра Пенемюнде "Хейнкель-111". Много было приключений, я об этом по заказу написал киносценарий "Ахтунг. Русские. Немцы".
К сожалению, продюсер оказался элементарным жуликом, сценарий так куда-то и делся, а он насобирал денег из республик под него. Но я к чему. Сидим мы на кинорынке за столиком с немкой, представительницей бундесовского киноконцерна, я ей рассказываю о сценарии, которым они, вроде, заинтересовались. Вдруг она меня спрашивает:
- "Ну, конечно, юмора в таком повествовании по определению быть не может. Жесткая тема.
- "Ни фига, - отвечаю я ей, - есть.
И правда. В одном эпизоде, они летят уже на нашу сторону, и все, естественно, в чем были - то бишь, в полосатой робе узников концлагеря. Да еще и на тени похожи, скелеты. Все на грани фола, в любой момент могут сбить - как свои, так и фашисты. И тут ими заинтересовался "Фоккер". Немцы летали преимущественно в одиночку, охотники. Он начал кружить над бедным "Хейнкелем". Мужики сообразили, сейчас он увидит, что летчик в тюремной робе, и...сбил бы, скорее всего. И они говорят Михаилу : "Раздевайся". Тот скинул полосатые лохмотья, сидит за штурвалом голый. То есть, натурально, сидит за штурвалом боевого самолета скелет, рулит невозмутимо, дружелюбно улыбается летчику "Фоккера". У того крыша моментально съехала. Война, у всех пограничные состояния, и он отвалил от греха подальше. Думаю, вряд ли полноценным летчиком остался.
Немку еле уняли. Потом сидит, что-то говорит, и вдруг опять хохотать начинает. Так что, даже в самом трагичном можно найти веселое. Было бы желание.* * *
- С. Швецов
Серега сидит под ветками сирени. Сейчас начнется дружеская пирушка. Я еще напишу о нем. Серега погиб в авиакатастрофе. Вряд ли бы он состоялся, как профессиональный поэт. Но начинал блестяще. Да во всем был очень способным."И тени, те -
ни под сиренью,
тени, тени.
А эти,
те,
что пьют портвейн в кустах сирени.""Я часто думал в туалете:- какая лучше из газет?..."
"До женщин, друг, я не был слабым: зимой, бывало, из снежка, весь класс у школы лепит бабу, а я в сторонке - мужика".
Их 70 штук, маленькая книжица, самим Серегой переплетенная, в столе лежит.
Я болтаюсь по Москве
Лужники, ЦПКиО ли,
наслаждаясь алкоголем
и затишьем в голове.Теплоход, метро, трамвай -
все равно,куда, откуда...
в скверах голуби воркуют
неразборчивы слова.Гармоничны солнце, дождь,
фонари, деревья, люди.
только ты меня не любишь,
только ты меня не ждешь.Был я глуп в стихах, в гульбе,
плакал, рожи корчил в лужи,
никому я был не нужен,
а тем более тебе.По Москве дакроном рея,
Соколов меня найдёт,
старой шуткой отогреет,
к юным дурам уведёт.
Наталья Богдановская:
Ну, и теперь драконом там числишься?
Наталья Богдановская:
Про дакрон - обижаешь.... Как ни помнить....
* * *
* * *
Стихи АРКАДИЯ КУТИКОВАОн сидел наискосок, мы сидели за двумя письменными столами, в небольшой комнате, наискосок друг от друга. Георгий, так он представился, был еще тоже молодым, но уже не парнем – мужчиной. Но, все же, молодым. Поэтому, сказал, давай, без отчества, чего там. То есть начал Ваньку со мной валять с первой же фразы. И не понять, какого звания – то ли старлей, то ли уже капитан. Но так и веяло от него отутюженной парадкой. Парадной формой, которую я только на дембель надел. И которую снял всего то полгода назад. Так и виделась она мне, несмотря на то, что на Георгии был гражданский костюм...
* * *
Я уже писал, как во время работы над сценарием "АХТУНГ. РУССКИЕ. НЕМЦЫ", со мной вечно происходили какие- то смешные вещи. Нет, не со мной, конечно, но с текстом. Продюсер, девушка ближе к сорока, настаивала, чтобы роль главного героя писалась на Олега Тактарова. Ну, а мне то что, хоть на Савелия Крамарова. У Олега голубые глаза. И вот она мне говорит: " Почему не акцентировано, что, когда они делают подкоп, в глубине светятся голубые глаза главного героя?"
"В глубине" - это, значит, под землей. Хозяин барин - засветились. Потом претензия, как это, у мамы героя непонятно какого цвета глаза. Исправил, конечно, голубые. Прочитала очередной вариант и взорвалась: "Вот, смотри, вот он мальчишкой гоняет по двору. А какого цвета у него в детстве были глаза?" Твою мать. Да ладно. Ну всем известно, ну, голубые у мальчишки были глаза. И как-то садится она за компьютер читать новую версию. Я говорю: "Подожди. Забыл". У мальчишка был любимый пес. И у пса были пронзительные голубые глаза - правлю. Она удовлетворенно улыбнулась.* * *
* * *
Еще не написана "Землянка". Но все равно мечется в замкнутом пространстве творчество. Начинают хулиганить.
"Один любовник в ночь глухую;
Дал волю яростному... гневу;
Поскольку не явилась Дева;
И он один стоял, тоскуя".* * *
Бывшая теща рассказывала, Валентина Васильевна Серова, царство ей небесное. В конце уже своей театральной карьеры бес занес ее в театр-студию киноактера. Это был отстойник для покореженных судьбой слуг Мельпомены. Но все равно - театр, а, значит, клубок интриг. И вот начали выживать очередного режиссера. А зацепок почти нет. Тут появилась в театре молоденькая уборщица, деревенская девушка. Очень, говорят, сексапильная с виду была. Режиссер, большой любитель и ходок, не удержался, спикировал. Ну, сей же миг "инициативная" группа обработала девицу, и на следующем партсобрании "поставили вопрос". Дают слово "пострадавшей".
Та: "Ох, как вспомню..."
И дальше хохочет. И все. Ее начинают уже подталкивать к заученному тексту, но она хохочет, и только приговаривает: "Че? Как че? В извращенном виде?! Ох, да ужасти какие прелести...."
И опять дикий смех.
Ну, плюнули, все закончилось, разошлись. В.В. догнала ее:
" Ты чего,Феня? Чего дурака валяла?"
Та на нее смотрит вполне осмысленно и отвечает: "Так с кем поведешься..."* * *
Как там, у Шукшина :" И все сутоськи, сутоськи, сутоськи. А в глаза посмотришь - поддамси паразиты".
Ну, тут, примерно, то же самое было. Он приходил в "Сов.культуру", культурно выпивали, и все шуточки... Камиловские. Но они у него были своеобразные. Милица Нечкина, академик российский, по истории, кажется, была немножко репрессирована. Ссылка, что ли. А там же надо каждый день в комендатуру заходить, отмечаться. Как-то она опоздала, и перешла в атаку. Орала, что, дескать, в конституции ни о каких отметках в комендатурах не сказано. Малый, сержант, потом спрашивает у лейтенанта: "Че? Конституция? Че такое..."
Тот замялся, потом объяснил : "Ты же видишь. Ученая баба, вот и сходит с ума".* * *
Вижу, как человек минирует поле, по которому ему скоро придется идти, и не понимает этого. А сделать ничего нельзя - ежи противотанковые выставлены.
Ну, может Бог все разрулит!* * *
Показывают очередную версию убийства Зои Федоровой по телевизору. Как, говорится, за гранью. За гранью - версии. Из под шаблона. Но история-то очень поучительная. У тетки, в ее бедной и несчастной голове, с ее обаятельным детским взглядом, все помутилось: экран, жизнь, слава, деньги, бриллианты. И она чуть-чуть подвернула параболу судьбы. Сама. Но она, судя по всему, была стоеросовой дурой. И начала играть театр там, где это считается дурным тоном. То есть, за такие вещи, там всегда отвечают. Зоя Федорова отвечать не захотела. Она считала, что будет, как всегда: поклонники и это ей простят. Она считала их поклонниками. Занавес. О чем тут еще можно говорить? Ну, дождемся: а что, если бы выстрелили бы не затылок, а в попу? Тогда, по почерку, это был бы уже не чекист! А я вот утверждаю - если бы в попу, то как раз чекист!
* * *
Фамилия моего друга Саши – Фруктер. Некоторые слои населения отказываются этому верить. При мне он заказывал по телефону столик в ресторане на проспекте Мира. Дело было перед новым годом, и администратор, приняв заказ, устало спросила : «На какую фамилию записать?» Услышав это ненадежное - Фруктер, она обиженно произнесла: «Товарищ! У меня утра звонки с заказами. Я устала, а вы дуркуете. На кого столик записать, я спрашиваю?» « Пишите – Иванов, - без тени обиды подтвердил заказ Саша.
Дачу он застолбил в Хотьково. Левитановские места, туда приезжаешь, и все вздрагивает в душе. Саша наливает стакан водки, и меньше нельзя. Надо сразу уйти в нирвану. Иначе придется слушать его чепуху о происходящих в стране и мире событиях. А потом только по чуть-чуть добавляешь к этой дозе. Поддерживаешь статус- кво. Кружится голова, но это от здешнего воздуха. Время от времени Фруктер отвечает на звонки, и слышатся отрывки разговоров: «Нет, по закрылкам тема закрыта. Да, с деталями по шасси мы еще помозгуем. Есть перспективы». Саша торгует запчастями для самолетов. Вернее, он посредник. Услышав о новом бизнесе друга, я сначала напрягся: «Контрафакт! Для самолетов!» В ответ напрягся Фруктер: «Контрафакт!? Знаешь что… Я люблю людей. А тебя – нет». И ушел на улицу. Тут я подумал, что Фруктер, и вправду, всегда и во всем, был человеком.
Мирились долго, потом он сказал: «Нет, все равно что-то будет сегодня стоять между нами. Вызывай Лидку».
Лидка – это моя жена. Мы пошли, встретили ее, как люди, но по дороге принимали по чуть-чуть, и, вернувшись, Саша сломался. Он сказал: «Я чуток подремлю. Вы уж тут…» И уснул.
Мы вышли с Лидой на крыльцо, поставили все перед собой, и она, пропустив «румочку» (паразит из Одессы), задумчиво сказала: «А хорошо здесь. Такой воздух… Им дышать помимо водки грех. Наливай, Андрюша».
Эта фраза была сложным паролем. Но я-то все понял. С этой минуты загул с Фруктером покажется прогулкой по грибы-ягоды. Лида когда-то служила в столь нелюбимых либеральной интеллигенцией войсках (можно подумать, они что-то другое придумывали, когда дорывались до власти), и ее опыт в таких операциях был уникален. Однажды она напоила двух французов в ресторане крутящейся Останкинской башни до такой степени, что они, во-первых, начали удивляться, с каких это пор ресторан «Жюль Верн» на Эйфелевой башни начал вращаться, а потом медленно меняющийся пейзаж Останкино довел их и вовсе до полного ку-ку, и они начали болтать неположенное. Что, собственно, от них и требовалось.
Но и меня жизнь кое-чему научила. Как только начало смеркаться, я зашел к соседу Фруктера Василию, и сторговался отвезти нас через пару часов в Москву на его стареньком «Бентли». Фруктеру, поднявшему было голову от подушки, поднес стакан. Лиде, усиленно дышавшей упоительным воздухом, налил стакан. Себе налил стакан. Ночью мы с Лидой были уже дома.
Утром позвонил Фруктер. Он спокойно предложил мне и Лиде бросить работу, сидеть с ним на даче, дышать воздухом и пить водку. Надо только назвать суммы, которые бы компенсировали все эти, несомненно, коренные перемены в нашей жизни.
До сих пор иногда жалею, что отказался.* * *
Потрясающий дневник (1914 - 1920) Зинаиды Николаевны Гиппиус. Эта женщина...Если бы Бог был более расположен к России, он бы позволил темному и полузвериному народу вознести ее. Если бы Бог был снисходителен к нам, как, скажем, к евреям, он сделал бы из нее Моисея. Он заставил бы нас слушать ее, а не тех, кого мы слушали. И был бы наш путь другим. Более честным, более праведным, и чуть менее суровым.
Но Бог, с улыбкой глядя на нее, оставил все, как есть.* * *
Маму Константина (Кирилла) Михайловича Симонова звали Александрой. Дома - Аленькой. Аленька была смолянкой в прошлом, урожденная Оболенская - Шаховская. Порода, словом. И очень чистым и наивным человеком. КМ сильно любил ее.
Как-то, после войны, будучи личностью сверхпопулярной, а, значит, зависимой от мнений множества разных партийно-правительственных мудаков, он решил сделать ей сюрприз. Повел на экскурсию в Смольный, в котором она когда-то жила и училась.
И вот, представьте, картина: идет гордый и независимый поэт, которого любит Сталин (что чистая правда), рядом семенит какая-то старушка, а вокруг них масса партийной челяди - сопровождают. И вдруг старушка показывает лапкой куда-то наверх и восклицает:
"Кирюша! А вон там были наши будуары!"
КМ быстро свернул экскурсию, от греха подальше - мина разорвалась совсем рядом. Неизвестно, что Аленька еще узрит в этом Смольном. А челядь долго потом недоумевала: какой такой Кирилл (так его звала только Аленька, она имя-то дала. Константином стал в силу обстоятельств), что за старушка, какие будуары...* * *
Одно только тревожит: чего раньше это не сделал?! Может, сам такой...* * *
* * *
ПЛАЧ НИНЫ ТРЕФАНОВОЙ, ПОЛЮБОВНИЦЫ ПОЭТА ПЕТРА.
Петька прятался у актера детского театра Виталия. Ну, прятался, это громко сказано. Просто решил у него грозу переждать. Надо было узнать, что вчера точно произошло. И я заглянул к ним по пути в универ. Петька, нахохлившись, сидел на кухне. Виталий брился, у него через два часа репетиция.
- Петюн! Рассказывай! А то некогда...
Петька хмуро поглядел на меня.
- Без водки слова не скажу.
- Так в чем проблема? Водки нет?
- Виталия жду. Неудобно без него.
Виталий вышел, еще мрачней Петьки. Он достал бутылку, начал наливать в рюмки.
- Я не буду. У меня зачет сейчас.
- Ну и что. А у меня репетиция. Какая разница?
- Понимаешь, Виталий, есть разница. Ты на сцене, и твой режиссер сидит в пятом ряду. А я сейчас сяду прямо напротив профессора, и, дыша ему в лицо, буду с блеском анализировать письма Энгельса об историческом материализме.
- Хм. С блеском. Письма Энгельса. Нелегкий факультет. Чудны дела твои...Ладно, принимается. Убедил. Давай, Петюн, вздрогнули.
Они вздрогнули. Я смотрел на Петьку, ждал. Он сказал.
- Погодь. Пять минут. Налей, Виталя.
Они выпили. Петька сидел, закрыв глаза, и катая в пальцах пробку от бутылки. Виталий осторожно взял ее и закрыл бутылку.
- Не. Не могу вспомнить. Только конспективно. Так сказать, воспоминание - пунктир...
- Ладно. Валяй пунктир.
- Короче. Мы выпивали всей толпой, и потом я с Нинкой начал зубатиться. Отчего, зачем, почему - ниче не помню, хоть убейте.
- Все?
- Да если бы. У меня такое ощущение, что я ей вмазал.
- Ну, блядь, - поднялся Виталий, - нет, с кем пить приходиться, а? Мне же вечером спектакль играть, Д"Артаньяна...
- Погоди, Виталя. Видишь же, он толком не помнит. А фантазии у этого фрукта ого-го-го.
- Да. С фантазиями все в порядке. Ну, будем надеяться, что это бред.
- Петя. Теперь все?
- Да вроде. Нет, еще стих написал. О чем - тоже без понятия. Я его на столе оставил.
- А Нинка?
- Нинуля улетучилась... Куда, когда...А я к Зикоре.
Он кивнул на Виталия. Тот улыбнулся."Как грозно плывет это облако!
Тогда лишь поймете мои стихи,
Когда заночуете у Зикоры"- Японское хокку. Ладно. Разберемся. Идем.
Идем - это он мне.Х Х Х
Нинку я нашел почти сразу же после зачета. Она вышла с лекции, и, увидев меня, сначала просияла, а потом быстро сдвинула брови.
- Девчонка, - подумал я, - девчонка. Если что, наваляю Петьке...
- Ты как?
- А ты не знаешь? Где этот ненормальный? Спрятался, трус несчастный. А то я не знаю, куда. К Виталию в берлогу забрался,да? Вот кто у меня будет следующим.
- Да, к Виталию. Слушай, Нинк, - начал я осторожно.
- Че?! Случилось че?! С Петькой?!
- Да что с твоим Петькой случится. Ты-то как?
- Ты уже спрашивал. Нормально я. Первый раз собачимся, что ли...
- И нигде ниче не болит?
- В смысле?
К нам подошел какой - то парнишка, видимо, с ее курса, и сказал.
-Нин, тебя Романцова ждет. Просила зайти.
- Поняла. Ладно, я сщас к Кире, а потом вместе к Виталию. Садись, вон, на подоконник, жди.
Я сидел на подоконнике и вспоминал незнакомого поэта."Да будут взоры к ней устремлены;
В тот недалекий, строгий час возмездья;
Когда померкнут в небесах созвездья;
И свет уйдет из солнца и луны".Х Х Х
Нина зашла в небольшой кабинет Киры Васильевны Романцовой, замдеканши. Многие ее побаивались, но не она. Чувствовала родственную душу. Кира подала ей небольшой листок.
- Нина, объясните мне, что это вас эдак прошибло на вирши? Боюсь даже предположить.
Нина мельком взглянула, и сказала.
- Это не я написала.
- Не вы. Значит, он?
Нина пожала плечами.
- Ладно. Разберемся. Нина, вы молодая интересная женщина. Мне кажется, у вас есть будущее на нашем факультете. Диплом по орфоэпии, если над ним посидеть с полгодика, переделаем в кандидатскую. Ну на что вам этот шалопай?
- Кира Васильевна. А вы никогда по молодости не произносили "интэресная"?
- Я?! Вы меня, голубушка, за кого-то другого принимаете.
- Вот я и говорю. Орфоэпия интересная наука. По произношению можно человека узнать. Вы и правда, даже в молодости, ничего такого произнести не могли. Не та культура. Не только речи.
- Что-то я не пойму. К чему этот разговор?
- Да этот шалопай - и есть орфоэпия. По большому счету. Не по учебнику.
- Моя наука не бывает вино-водочной, - отрезала Кира, - правильное произношение...х х х
" И вот хнычу я, Петькой битая.
Ну а как не бить, коли любит он,
Да и звать меня зитагитою,
Ну, а Петр - поэт! Он индийский слон.х х х
Хорошо. Люблю паразитушку. Аз есмь you.
В парке отдыха, и под сенью крон;
Отдаю себя - Рио - Ритушку. Крейзи кью.
Понимаю все. Он...
Ох, Есенин он...
Охрененный клон.х х х
Он умней, порой, Кьеркегорушки,
И стихи его - колокольный звон.
Ну, опухли у меня мои ушеньки.
А с поэтом как? Только все на кон!"х х х
- Мда. Насчет ушей. Это правда?
- Да ну что вы! Вы же меня вроде знаете, Кира Васильевна...
- Да я и не сомневалась.
Нина встала. Она остановилась у двери и молча посмотрела на Киру. Та сказала.
- А уши я ему все равно надеру.
- Кира Васильевна. Вы ему не уши. Вы ему кое - что другое надерите. Чтобы кобелировать перестал.
- Это как? - Заметно растерялась Кира. - Что вы городите, Нина!
- Да так. Он ведь только вас на факультете признает. Вот как.
- О, Господи. Ладно, разберемся.
Нина вышла. Кира Васильевна сидела, глядела в стенку. Фигура ее, когда-то, кстати, не так уж и давно, бывшая тонкой и звонкой, сейчас была выточена из какого - то породистого камня. Глаза, серые, начали светлеть. Так бывало всегда, когда у Киры поднималась настроение. Она достала любимого Фета и прочитала.
"Люди спят; мой друг, пойдем в тенистый сад
Люди спят; одни лишь звезды к нам глядят".* * *
Майдан, закономерно превратившийся в Майданек. Ключевое слово - закономерно. Эволюция всех революций - всех, без исключения. Ребята, будем мудрыми, будем учиться на ошибках... хотя, какая это ошибка! Аутодафе. Мои соболезнования.
* * *
Вообще-то у меня и выхода другого не было. Спасать друга приходилось в силу каких-то, ну, просто, фатальных, обстоятельств. Только никаким другом мне этот салобон не был, более того, мне с ним, молодым, западло было общаться. Всерьез. Ладно, это я конечно, со злости. Мне эти их «сословные» различия были глубоко безразличны.
Мы возвращались в полк с точки «Останец», спускались в тысячный раз по осточертевшему маршруту, хотя, конечно, очень опасному. «Останец» находился на одной из самых высоких окрестных сопок, и спуск был почти отвесным. Но Пашка, боец, уже знал его вполне себе, ориентировался среди валунов и ям почти вслепую. Бог его знает, как ГТС угодила в эту колдобину. Скорее всего, она была недавней, и он ее прозевал.
Самоходка мгновенно перевернулась три раза, но повезло: попала на ровную площадку и стала на гусеницы. Меня выбросило сразу, ехал с открытой дверцей, а водитель застрял в машине. Я лежал без сознания около нее, но огненный ручеек мигом закатился под икру моей левой ноги, и пронзил молодой растущий организм такой дикой болью, что я вздернулся, и начал катать ногу об влажный ягель...* * *
Бог. Это что-то такое, что приходит к тебе в процессе бытия. И не надо никому объяснять, что это такое - для тебя. Главное - что он в тебе есть. Мне кажется, у всех разный. Вернее, один, но у каждого есть нюансы. Я, лично, не молюсь. Для меня это система ценностей. Но, думаю, что, со временем, и это изменится. Но тогда надо будет уметь побороть в себе злость. А меня она одолевает, когда я слышу насмешливое : "глупости. и ты в это веришь". И он, придурок ( я сейчас конкретно, говорил человек информационно очень образованный, но дурак и трус, пишущий белиберду в жанре фэнтази), даже не подозревает, что это такое - Бог. А я не могу (да и не хочу) ему это передать.
Но ладно. Есть люди и поумнее моего собеседника.
"Неотразимым острием меча;
Отточенного для последней битвы;
Да будет слово краткое молитвы;
И ясным знаком - тихая свеча".
Сергей Аверинцев, один из самых образованных людей нашего времени, академик, лауреат, и Бог знает, кем он еще был.
Да, надо учиться перебарывать эту злость. Пусть гавкает фэнтазер. Ему же хуже. Хм. Видите. Ничего не получается.* * *
* * *
Вот уже сколько - много раз - ну а точнее, раза четыре, прихожу с разных деловых халяв - фуршетов, не прикоснувшись к спиртному. Дела не позволяют. Молодец, никто не поспорит, но душа-то болит! Все люди, как люди, а я, выходит, как этот самый... на блюде! Диалектическое противоречие ("...молодец" - "этот самый...на блюде..."). И ведь никто не оценит. Ну, конечно, сразу в голову разные неконструктивные, но такие близкие, мысли. Вся эта фигня - освоение космоса, бином Ньютона, не в обиду ему будет сказано, геном Чингиз-хана, все эти великие достижения науки и техники, включая атом, все они ничего не стоят перед открытием, которое еще впереди. Я имею в виду алкоголь, который будет не разрушать, а восстанавливать печень. То есть, все его достоинства останутся при нем - будет тонизировать и поднимать настроение, как прежде - а вместо вреда печенки, приносить ей пользу. И похмельный синдром станет лишь кошмарным мифом ушедших поколений. Когда-то я уже писал об этом великом перевороте в одной своей ранней вещи. Но там люди просто перестали пьянеть от алкоголя, зато напивались обыкновенной водой или соком. Это не выход ( да и вещь незрелая.надо будет разыскать). И конечно, тому, кто его совершит, это открытие, надо не Нобелевскую. Тут что-то покруче надо. Может ВЦИОМ подключить, пусть у людей поспрашивает. Может. Да только боюсь лицемерия в этом вопросе.
P.S. Только что текст с презрительной усмешкой прочитала жена. Посоветовала убрать неправду. Убираю: не четыре раза приходил невинным с фуршетов. Три. Страданий от этого меньше не стало.* * *
МХТ
«ПРОШЛЫМ ЛЕТОМ В ЧУЛИМСКЕ»
Никто из них не понимает, что это за олимпийское чувство - выслушать их, здесь, в столице, их идиотские пожелания, «скоро партийный съезд, сделали бы что-нибудь в предверии», грустно улыбнуться, промолчать, сесть, наконец, в поезд, и ехать домой, мимо всех этих Илимсков, которые, в предверии, скоро затопят, и следа от них не останется. Не останется...
Дома, в Иркутске, Вампилов даже не вспоминал эти «пожелания». И никогда не посылал «глухих проклятий» властям, комфортно устроившимся в колыбели застоя. Надо признать, что и они ему не мешали. Скорее всего, не понимали всю сложность явления. А потому и не перестраховывались. В результате возникла неповторимая вампиловская драматургия. Как будто сам боженька рассудил: надо же кому-то и правду писать. Перед этим, несомненно, поцеловал его в темечко...
Так , ну, или, примерно, так, как говорится, в результате, возникла пьеса «Прошлым летом в Чулимске»...Журнал «Современная драматургия» №1 2013 г.
Konstantin Vitkin:
- Читаешь тебя, Андрюха, и выходить из страниц не хочется. Вроде простая, незатейливая жизнь. И люди, с виду простые, разные все, как те "валентины" из твоей школы. Но именно в этой жизни, в этих людях - суть, основа того, что в одаренных Богом руках через души родится искусство, живущее и после них. Спасибо, Андрей, за прогулку в то время с теми людьми... На следующей неделе проявлюсь.
- И тебе, Кот, спасибо на добром слове. Проявляйся, жду тебя и второй монитор.
Юрий Извеков:
- Сразу видно, что из Бодайбо - две пары обуви имел. Уляндро преподавала не древнерусскую литературу, а русскую литературу 19 века - я это на всю жизнь запомнил т.к. три раза пытался сдать ей русскую литературу второй трети 19 века и все безуспешно, она была очень невредная, требования предъявляла невеликие, все ее за это любили, но сказать хоть что-то по существу было надо - разум у Вероники Францевны был неглубок и не широк, но чист и прозрачен, как лесной ручеек, а мой в то время был мутен, бурлив, клочковат и безобразен. Фантазия у нее отсутствовала начисто, увлечь ее чем-то посторонним было невозможно - она переставала слушать и вежливо предлагала прийти в следующий раз. Так вот, когда я пришел сдавать по третьей, она смотрела на меня как девушка на "маньсяка", но зачетку все-таки открыла и, насколько ей позволяла врожденная интеллигентность, почти закричала не скрывая радости: - да ведь вы уже сдали этот предмет - у вас по нему пятерка стоит" - и тут я сообразил, что, уболтав Троицкую по третьей трети (а уже подкатила следующая сессия) Голенищевым-Кутузовым, Льдовым и Лялечкиным, я сунул ей зачетку и она мне влепила пятерку за уляндровский экзамен - я обратил ее внимание, что она поставила оценку не туда - радостно вскрикнув: - За такой ответ и двух пятерок не жалко!- она влепила еще одну, на этот раз на место. Да,о девушках - посвятить себя девичеству Уляндра упрочилась после того, как в юности грубо (фактически изнасиловал) лишил ее этого девичества друг по общей компании - в будущем известный детский писатель. Так, что девичество Вероники Францевны номинально, но твердо и окончательно. В молодости по словам старших товарищей она выглядела очень неплохо: большие бледно-голубые глаза, темно-русые волосы, очень белая, очень гладкая кожа.
Да, и еще. Я прошу внимательного читателя обратить на глубокий и заинтересованный экскурс Юры в сексуальную историю своего преподавателя. Это, конечно, похвально, но и настораживает: а не скрытый ли ты эротоман, Узбеков?! Впрочем, не скрытый. А детский писатель в Иркутске всегда отличался крутым сексуальным напором. Любой. От них не отставали и поэты. Вспомни хотя бы Скифа. Читать невозможно, но зато всех баб в округе (театральная общага) перетрахал.
Да что уж... И прозаики отличались. Возьми хотя бы меня, который в те времена еще только готовился к этому благородному занятию. Не было красивым девушкам пощады! Эх! Пойду, налью себе 300 капель эфирной валерьянки.Mura Kotova:
Прочла Ваш крик души, Андрей, вот, пытаюсь помочь!
Грузия. Батуми. Чача - БЕСПЛАТНО !!!
Дом чачи действительно заработал. Чача - пошла. БЕСПЛАТНО. И очень хорошая чача !!!!!!!!!!!! Сам пил. Мне очень понравилось !!!!!!!!!!!!!!!!!!!!! И, ни драк,...
* * *
Одна картинка, одно воспоминание, которое безотвязно преследовало ее всю жизнь: они с бабушкой на кухне, ей годик или два, к ним заходят какие-то шумные люди, они что-то говорят беспрестанно, шарят по кастрюлям, и какой-то дяденька с ружьем за спиной, в солдатских обмотках, наступает на куклу, ее любимую куклу, даже не заметив, растерзав, растоптав любимицу… Потом бабушка подтвердила: было. Заскочили в Сувалки, это харьковщина, зеленые, и объели их в тот раз. Все, говорила, подмели, до крошки. Но людей не трогали.
С тех пор все недруги – враги имеют для нее зеленый цвет. И, по жестокой иронии судьбы, даже змей, который ее растоптал, в народе зовется зеленым.
Валентина Васильевна Серова прожила жизнь, которую вполне можно назвать трагической. Но сквозь трагизм очень сильно просвечивает заданный курс. То есть, она сама этого хотела, сама дала ему зеленый свет. Да что там – зеленый свет! Своими руками все сделала...Mura Kotova:
- На самую маленькую секундочку примерила такую жизнь на себя - ооооой, страшно как! Мороз по коже.... Несчастная женщина, странно, что руки не наложила на себя...* * *
* * *
- Mishanya Trofimov:
Правнучка Синильги (Вячеслав Шишков "Угрюм-река").* * *
Денис Новиков. Брат и друг, враг и негодяй. Бес. Злодей. Гений. Все было. Все, по Моисею, минуло. Даже Динина жизнь. А гений остался. Вот доказательства:
"Открывались окошечки касс;
и вагонная лязгала цепь;
Черный дизель, угрюмый Донбасс;
Неужели донецкая степь?
С прибалтийским акцентом спою;
Что туманы идут чередой;
Как, судьбу проклиная свою;
Через рощи литвин молодой;
Защищен зверобоем курган;
Но не волк я по крови, а скиф;
И нехай меня бьет по ногам;
А не в голову, как городских.
Под курганом донецкая степь;
Спит рабоче-крестьянская власть;
Как и белогвардейская цепь;
И нехай они выспятся всласть.
Азиатское семя дурман;
На степных огородах взошло;
Встал, как вкопанный, черный туман;
А зеленый идет хорошо.
"Ты давай на меня не фискаль, -
говорит безработная степь, -
отливающий пули москаль,
ты кончай вхолостую свистеть.
Ты бери мою лучшую дочь;
И в приданое весь урожай;
И на свадебном дизеле в ночь;
Как хохол на тюках уезжай".В последние годы его, кроме травки, мало что интересовало. Видимо молодая жена, Юля, свозила Дениса на свою родину, в донецкую степь. Но и там все мысли о траве.
А вот стихотворение, которое заставило меня сравнительно недавно написать пьесу "Душегуб". Лежит, ждет своего часа. Правда, я не тороплю события. Может, зря.
"Так знай : я призрак во плоти;
Я в клеточку тетрадь;
Ты можешь сквозь меня пройти;
но берегись застрять.
Так много душ ревет ревмя;
И рвется из огня;
А тоже думали - брехня;
И шли через меня.
И знай, что я не душегуб;
Но жатва и страда;
Страданья перегонный куб;
Туда - сюда."Злился, что на меня это не действует - по большому счету. В конце концов расстался со всеми, всеми - до одного. Умер в 2004 году, как и положено поэту, 37 лет отроду. Царствие небесное, Дениска.
Да все они, профессиональные поэты такого класса: Петровых, Мандельштам, Пастернак и т.д. умели пользоваться этим инструментом. А что вы хотели? Это тоже профессия. И Денис только стихи писать и умел - был профессионалом. Но это, Инна, первый ряд. Все гораздо сложнее, конечно.* * *
ЖИРАФЫ - ТРАНСЦЕНДЕНТЫ
Этот массайский жираф о трех головах однажды сильно поспорил с американским философом Бертраном Расселом. Тот утверждал, что, если Бога никто не видел, значит, возможно, его и нет. На что жираф сказал : "Как это никто не видел. Просто вам, Бертран, с одной и головой, и ничтожным ростом, его действительно не видно. А вот трансцендентально, ну, духовно..."
"Да, да, да! - Радостно закричал философ, - трансцендентально я его вижу! Жираф, позвольте я Вас поцелую!" И он расцеловал каждую голову этого замечательного жирафа трижды.
ДЕВУШКА - ФИЛОСОФ
- Эта красивая и умная девушка спросила меня о том, насколько жирафы подвержены трансцендентальности. Что ж...
- Господа! Не находите, что девушка, читающая философа Лосева в библиотеке, очень похожа на девушку, которая чинит телевизионную антенну на крыше?!
А то я, совершенно утомленный этими умниками - жирафами, прямо растерялся.
* * *
Знаменитое, высоцкое: "Я на Вачу еду плачу, еду с Вачи хохочу". Вача - это речка в нашем бодайбинском районе. Течет себе бурно, несет по дну золотишко. Естественно, там участки старательские. Мужики пашут по полгода, с весны до глубокой осени, сухой закон. Потому, как сезон заканчивается, некоторые, пока все в Бодайбо не пропьют, не останавливаются. А потом вновь полгода организму передышка.
Так вот, В.С. нашел очень мягкую метафору - "хохочу". Ни хрена они не хохочут. И не плачут. Ни туда, ни обратно. Спят, или людям нервы мотают.
Я приехал в аэропорт за полчаса на "свой" вертолет. Да, свой. Я его вчера у секретаря ГК КПСС дяди Кеши выцыганил для полета на Вачу. Дядя Кеша в последние годы был очень злым - у него рос горб. Поэтому, если раньше мне бы это обошлось обычной дружеской беседой, то теперь пришлось пить по черному. Правда, и он оказался не в накладе - заставил меня написать полоску про поездку в местный родной "Ленский шахтер", газету, гонорары которой поддерживали мою, и моего дружка Коли Хена, финансовую независимость в последние школьные годы - на портвейн всегда хватало.
А дядя Кеше, вдобавок ко всему, стал еще и мазохистом. Отправляя стопку в рот, он неизменно повторял опять же высоцкое : "А теперь Горбатый!"
Но вертолет все же дал.
И вот я уже представлял в красках нашу встречу - меня и моего лучшего друга, Юры Ронженина, который был начальником участка на Ваче...Какой на хрен сухой закон!
У входа на летное поле стоял представительный мужчина в небольшой геологической бородке. Терпеть их не могу.
- Ваш вертолет?
- Ну, мой. А что?! - Угрюмо ответил я.
- Нас в нагрузку до участка.
- Кого это - вас?
- Меня и бульдозериста.
- А где он?
- Вон.
Он кивнул на валяющееся у ближней лавочки тело.
- Че он у тебя на земле?
- Там ему и место. Да ложил я его на лавочку, ложил. Спадает. А, ну его на хрен!
Если бы - на хрен. Пришли пилоты : "Загружайтесь, если есть что грузить". Мы поперли бульдозериста в вертолет. Весил он килограмм 100. Да еще и тело было обвисшим, считай, все 120. Мы взлетели, и он тут же сел, протер глаза, и захрипел.
- Лексеич! Дай четвертинку.
- Нету.
- Дай.
- Нету.
- Дай, а то расшибу машину.
Лексеич достал четвертинку, посмотрел на часы.
- Через 10 минут.
- Лады.
- Ты что, хронометрируешь? - Спросил я у Лексеича.
- А то. Все на научной основе.
Это "все на научной основе" за время полета возникало еще два раза. На участке я познакомился с замечательным подопытным. Он был спокойным и миролюбивым. Но потом стырил у меня книгу американского политолога Стивена Коэна с дарственной надписью. И как мы с Юрой не взывали к его совести и благоразумию - "ну на хера она тебе" - не отдал.* * *
С Артемом Сергеевым меня познакомила девушка Катя. Чтобы ее представить, посмотрите на двух очаровательных существ на этой моей странице : одна, толстушка, дымящая как паровоз из начала века, в шалмане «Голубой Дунай» на золотоносном прииске Артемовском, а чуть ниже фотография барышни, читающей в библиотеке философа Лосева. Теперь надо включить художественное воображение, и перемешать девчонок в одно целое. Получится Катя. (В скобках. Именно так поступил в свое время обожаемый Лев Николаевич в «В. и М.» - он «перетер» в ступе двух сестер Берс, Татьяну и Софью. Получилась Наташа Ростова. Сам рассказывал, правда, не мне одному – всем.)
Катя была чертом в юбке. У нее был жених в Германии, мэр одного небольшого городка. Она с ним «постепенно расставалась». Он звонил каждое утро, часов в 6 – 7, будя нас. Катя охотно отвечала, что им надо расставаться, отвыкать друг от друга. Поэтому, она не возражала, чтобы он и дальше будил нас.
- Ты что! – Озабоченно говорила она мне. – Это же такой стресс! Надо, чтобы человек постепенно пришел к мысли, что мы уже никогда не будем вместе. Пусть звонит. Да и тебя это заводит…
Она очень чутка ко всякого рода несправедливостям. Она любит людей. Но общество в целом ей не нравится. Катя продукт так и оставшегося недоразвитым российского социализма, попытавшегося стать какой-то хреновиной, которую и капитализмом назвать было трудно. И у девушки, довольно умной, кстати, в голове был хаос. Ну и плюс ее странные отношения к сексу, любви, дружбе. Она все делала серьезно. У нее не было полутонов. И от этого иногда хотелось спрятаться за ближайший угол. В общем, это был спорт смелых.
- Ты его не любила, что ли? Зачем тогда стала невестой? Мужик ведь что-то себе там думает.
- Перспектив никаких. На будущее. Он здесь жить не будет, я – там.
- А почему ты там не будешь?
- Смерти моей хочешь? Учти, это я дома такая добрая. А в Германии стала бы новой Ульрикой Майнхоф, командиршей из «Красной Армии». Слышал?
Я слышал, конечно. Девица в 70 годы немало душ загубила, бунтуя против власти.
- Да что ты к нему прицепился? Потом, польза, будит каждый день.
Возражать Кате трудно. Ну, или бессмысленно. Как и многое в этой жизни. Для того, чтобы ее убедить в чем-то, надо, для начала, переделать общество, государство, и, немного, человека. В общем, один я не потяну.
А она, кстати, пытается. Первый раз я это понял, когда она попросила помочь ей купить продукты на рынке. Она надела самый открытый сарафан, который я когда-либо видел. Ее пятый размер стал почти невыносим для взгляда простого смертного. Длинные ноги были видны от самого того места, из которого растут. Ну, короче говоря, полный край. На улице мужики отшатывались, и глядели вслед. Практически все. И не верьте, граждане, что это вызывает в вас, ее спутнике, гордость. Того и гляди, у кого - нибудь крышу сорвет, и придется драться. А куда денешься?! Сплошной дискомфорт.
Примерно так и получилось на том рынке. Но только в Катиной версии. Но это понятно. Рядом с ней своя, оригинальная, редко прокатывает. Ладно. За ней просто не успеваешь.
- Ты иди покупай овощи. А я фрукты, - распределила Катя.
Ну и, конечно, через каких – нибудь пять минут, какой-то узбек – таджик уже перся в ее кильватере, задорно вещая о своих мужских достоинствах и несметных богатствах.
- Ти женщина, ничего не покупи…ти, женщина, возьми все у меня…не надо платить…только поцелуй Карима…
Поскольку Катя не обращала на Карима внимания, он решил перейти от слов к делу. (Слющай, совсем ума нет у этих «понаехали...» Да ладно, ума. Элементарного инстинкта самосохранения нет).
А нет, так терпи.
Короче говоря, как только его немытая сто лет лапа коснулась атласного плеча, Катя, лет десять профессионально занимавшаяся баскетболом и теннисом (потому в ее накачанном теле не было и грамма жира, одни мускулы, поначалу немного непривычно было, но потом даже нравилось), развернулась, и дала Кариму хорошую затрещину. Он упал и заверещал, как баба.
- Ти сук…я тибе разорву…башку резать…
Однако с земли не вставал. Подошли двое охранников рынка.
- Ну что, славяне. Продались этим уродам, - сказала им Катя, - на вашей территории русскую девушку оскорбляют действием, а вы делаете вид…
- Уймитесь, женщина, - угрюмо пробормотал один из охранников, - вы бы еще в купальнике сюда пришли.
- Ладно. Значит, вот как охрана рынка защищает покупателей. Ну что, вечером Арсений Иванович уже будет знать об этом…
- Ти блядь…- продолжал верещать Карим, - ти плеткой будишь у миня бить…
Но охранники уже смотрели на него с отвращением. Арсений Иванович был директором рынка. Катя знала их имена отчества, этих директоров, наизусть. Хотя, конечно, ни с одним знакома не была. Я потянул ее.
- Вы идите, - сказал охранник, - не надо Арсения Ивановича пустяками грузить. Сейчас мы с Каримом поговорим.
Уходя, я оглянулся. Они били Карима своими дубинками. Катя шла вперед, светясь, и не оглядываясь.
- Все это попахивает дискриминацией, - неосторожно брякнул я.
- Да я знаю, отчего ты злишься, - лукаво поглядела на меня Катя, - не успел к раздаче, все без тебя произошло. Это, милый мой, классический, незамутненный гендер.
- Что – гендер?
- А вся эта смешная история. Включая твою досаду. И я проявила абсолютно социально-конструктивистский подход в ходе его интерпретации. Это, если хочешь, был тестовый анализ доминирования.
- Сломала жизнь Кариму!
В ответ Катя смеялась каштановым низким смехом.
Но, кроме смеха, иногда с ней было опасно. Ну вот кто мог подумать, что форс-мажор застанет нас в зале Чайковского на Маяковке. Катя потащила меня туда слушать Кубанский хор живьем. Мы сидели на балконе. И бес толкнул меня под руку. Внизу, в партере, я увидел лысину Геннадия Зюганова. Аккурат под нами. А бес толкнул в том, что я, не подумав, показал ее Кате. Хор был тут же забыт. «Маруся раз-два-три…» гремела уже не для этой ненормальной девушки. Она неотрывно глядела вниз. У меня сосало под ложечкой. Потом она спросила меня.
- Как думаешь, какова вероятность попадания? В процентном отношении?
Катя была кандидатом филологических наук. Диссертацию защищала по каким-то нестандартным суффиксам. Но ни разу за все время общения она о них не вспомнила. Ее интересовало общество, скрытые процессы, течения, мейнстрим. Когда-то она пересеклась с коммунистами. Теперь, при упоминании нынешних продолжателей дела Ильича, Катя бледнела. Она считала, что на данном историческом отрезке, это самая поганая партия. Поскольку предала все, чего, по ее мнению, достигли те, настоящие, коммунисты. И сейчас она сомневалась: если плюнет, попадет или нет в лысину Председателя. Я сказал, что мне не хватает воздуха – был август, и в зале действительно было душно. Катя всполошилась и потащила меня на улицу. Там я, уже смеясь, пересказал ей отрывок из прозы Довлатова. У него двоюродный брат пописал с крыши на директора школы, ни с того, ни с сего. Директор бегал по двору и орал : «Да я вас всех бушлатом по зоне загоняю!»
- Господи! - Грустно вздохнула Катя. – Прямо какой-то вечер упущенных возможностей! Слушай, давай вернемся, пока недалеко…
- Эк тебя! Что, уж так не нравится Зюг, что обязательно надо плюнуть на его лысину.
- Не нравится – это не моя категория. Он отступник и подлежит обструкции. Эмоции здесь не причем. И потом, почему – плюнуть? Ты же предложил более эффективную модель наказания.
- Ниче я тебе не предлагал, - испугался я.
- Слушай, ну давай, вернемся, и ты сделаешь это. Народ тебя на руках носить будет. Это же будет мощное электоральное событие. Даже не просто событие, переворот. С неделю будешь просто ньюсмейкером, потом начнутся другие подвижки. Жизнь по другому пойдет!
- Да почему я?! Ты же на него зуб имеешь, ты и делай!
- Нет, - вновь вздохнула Катя, - у меня не получится.
И, само собой, ее интересовали глобальные исторические личности. Она приехала на дачу к приемному сыну Сталина Артему Сергееву без особого приглашения. Просто позвонила и поперлась. Тому уже было за семьдесят, но он, как жил по гимну: «Артиллеристы, Сталин дал приказ», так и продолжал это делать, несмотря на возраст. Короче, увидев Катю, он встрепенулся, разгладил давно сбритые гвардейские усики, и пошел в атаку. Та была не против. Но все же семьдесят! Дело ограничилось поцелуями. Катя все происходящее передавала мне, как сводки Информбюро в 43 году. Мы к тому времени общались по телефону. После расставания она неожиданно позвонила, и попросила редактировать книгу, которую тогда писала, «на слух». В общем, каждый вечер она зачитывала мне очередной кусок, а я говорил, что царапает мой профессиональный слух. Книга получилась, на мой взгляд, трогательной и чистой. Она давно уже издана. А тогда Катя еще рассказывала, что и как у нее с Артемом. Словом, мое знакомство с этим замечательным человеком, было неизбежным.
Выпив пару рюмок коньяка, он сказал: «Ну, мне хватит. А ты продолжай. Посмотрим, как нынче молодежь удар держит».
Конечно, после такого, я в него влюбился. Личность была незаурядной. Он, прошедший войну артиллерийским комбатом, несмотря на то, что был приемным сыном Сталина, протащивший на себе фронтовую пушку от и до, долго, конечно, присматривался. Я ему рассказывал о детстве на прииске Артемовском, в бодайбинской тайге. Прииск был назван в честь его отца, Федора Андреевича, большевика по кличке Артем, авантюриста международного класса, друга Сталина. Он погиб в 20 годах при испытании аэросаней. Беседы были затяжными. Иногда, когда я, держа «коньячную марку», просто засыпал в кресле, появлялась его интеллигентнейшая жена, и, вместо скандала, укрывала меня пледом.
Дошла речь и до плена. Артем рассказывал, рассказывал, как попался, как бежал, потом споткнулся, поглядел на меня, и сказал : «А знаешь, что на самом деле выручило?»
- Да нет. Не знаю.
- Оберег один.
- Какой оберег?!
- 90 псалом.
- Что, правда, что ли?
- Правда, правда. Был момент, я лежал под трупами, и охрана должна была проверить тела, добить, если кто живой. А потом уж вывезти. Я знал это, лежал, и повторял про себя седьмую строфу: «Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя; но к тебе не приблизится».
- Не приблизились.
- Ну, как видишь. Какой-то у них там шухер случился, не до этого стало, так меня и вывезли с трупами. Ночью отрылся и убежал.
Вот он, этот знаменитый псалом.1) Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится;
2) Говорит Господу: «прибежище мое и защита моя, Бог мой, на которого я уповаю!»
3) Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы;
4) Перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен; щит и ограждение – истина Его.
5) Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем;
6) Язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень.
7) Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя; но к тебе не приблизится:
8) Только смотреть будешь очами твоими и видеть возмездие нечестивым,
9) Ибо ты сказал: «Господь – упование мое»; Всевышнего избрал ты прибежищем твоим;
10) Не приключится тебе зло, и язва не приблизится к жилищу твоему;
11) Ибо Ангелам своим заповедает о тебе – охранять тебя на всех путях твоих,
12) На руках понесут тебя, да не преткнешься о камень ногою твоею;
13) На аспида и василиска наступишь; попирать будешь льва и дракона,
14) «За то, что он возлюбил Меня, избавлю его; защищу его, потому что он познал имя Мое,
15) Воззовет ко мне, и услышу его; с ним я в скорби; избавлю его и прославлю его;
16) Долголетием одарю его, и явлю ему спасение Мое!Мария Соколова:
- ох... хорошо...
Много слов и нет ни одного.
Так бывает, читаешь затаившись, а дочитаешь - выдох. И покойно, и легко становится внутри.Лилу Букашкина:
- Зря они дубинками Карима-то били! Прям так стало жаль (воображение, видать), что застопорилась на этом месте)).
Они преподносили ему урок этнической культуры.
А иначе не понимает, двоечник.
Нет, ну а так-то да... Сразу вспомнил знаменитый кадр: Шурик плачет: "Птичку жалко".* * *
Сразу после военно-морского училища Саша попал на огромный противолодочный корабль. И служба, конечно, очень отразилась на его характере. Как-то он обнаружил, что с тоской ждет очередной отпуск. Он, этот отпуск, действовал ему на нервы буквально всем: отсутствием распорядка, вестового, но, главное, необходимостью ложиться спать рядом с человеком, совершенно ему чужим - женой Наташей.
Наташа все чувствовала, и от того, что поделать ничего не могла, вела себя очень пакостно: уже на второе утро объявила, что храпит Саша как сапожник.
- Откуда она знает, как храпят сапожники? И вообще, храпят ли сапожники? Вопросы лезли идиотские. Маясь, злясь, закипая, он ждал одного - возвращения на родной "Громобой".
Однажды они, в безнадежной попытке хоть какого-то примирения, затеяли пикник. Поехали на Третий остров, километров восемь вверх по Витиму. Саша сидел за рулем отцовской "Казанки", с удовольствием ощущая воздух тайги. Наташа безучастно смотрела вперед.
Но все было бестолку. Она вызывала каждым жестом, каждым словом, каждым взглядом, уже не раздражение - что-то похожее на ненависть. Наташа как-то съеживалась, и все время шипела, по поводу и без повода. Ну, это был сущий ад, а не отпуск.
Медведицу Саша увидел уже сидя в лодке. Наташа возилась с рюкзаком около затушенного костра. Зверь бесшумно спускался по заросшему кустарником склону, и целью его точно была Наташа. На Сашу она не обращала никакого внимания.
- К черту, - мелькнуло у Саши, - сейчас рвану на середину...к черту! И все дела! И все...
Но тут перед глазами возникло лицо дочери Любы. Обожаемой, смешливой, конопатой...Саша увидел, как она рыдает...Горячий пот вмиг облил его с головы до ног. Кажется, на мгновение он отключился. - Наташка! - не повышая голоса сказал он.- Иди сюда.
- Сщас. Не видишь, рюкзак завязываю, - раздраженно отозвалась Наташа. Она не видела медведицу, сидела к ней спиной. Оставалось метров пятьдесят.
- Неси его сюда, - также спокойно продолжил Саша, - ну давай, я кому сказал!
В окончание фразы он наконец включил командную ноту. Наташа что-то почувствовала, вскочила, запрыгнула в лодку. Саша оттолкнулся веслом от дна, и посмотрел на зверя. Медведица, проиграв, не стала преследовать. Она развернулась и исчезла в небольшой чаще. Саша рванул стартер "Вихря", выплыл на середину, и они помчались к городу. Он как-то особенно, по животному, ощущал, как речной ветер осушает этот горячий пот.Инна Федосеева:
- Вспомнился Артем Веселый со своим ЖЕНА И ЖЕНУХ! Лет в 17 это сразило меня наповал:))Лилу Букашкина:
- Для меня это очень далекие вещи, видимо: неприятие образа и допущение самой возможности нравственного выбора такого. Как-то не складывается этот пазл у меня. Меня накалом страстей можно спровоцировать на такие мысли, испепеляющих)). А в ситуации героя я удивилась его мысли, внутри не смогла пережить и понять...
Я имею в виду прототипа Саши.
Кондрашкина Лариса:
- Волшебное слово - Бодайбо...* * *
...Скорее всего, его подвела конституция. Его, собственная, конституция. Он был выше среднего роста, рыхл, тяжеловесен, даже тучен. И, видимо, сердце с трудом справлялось с работой в таком теле. Да еще и пил безбожно.
Вот об этом - я поподробнее. Мы работали в одном здании, но редакции были на разных этажах. Мы жили в одном спальном районе, но на разных трамвайных остановках Мы были в пределах досягаемости друг друга, но редко этим пользовались.Все дело было в том, что он мне не доверял. И вот по какому случаю.
Я развелся, и жил один. Дома бывал редко, все время в разъездах. А когда появлялся, то соседка по площадке, сердобольная женщина Марина, горестно поджимала губы : "Что, приехал! Сщас опять друзья да бабы пойдут". И делала неожиданный вывод : " Ты же так, Андрей, желудок себе испортишь. С таким нерегулярным питанием". Однажды предложила : "А давай я тебе, когда будет возможность, готовить буду. Только продукты неси". Я согласился. Как-то принес ей небольшого гуся. Попросил запечь. Марина радостно его ухватила, и сказала заходить после работы.
Так случилось, что именно этим вечером мы с ним провели, в общем-то, обычный рейд: старый ресторан ВТО, ресторан гостиницы "Минск", "Баку"... Но в портфеле у меня лежала бутылка водки, я знал, чем кончится вечер. Домой-то все равно придется ехать. Мы сели на моей кухне, он был, естественно, в курсе всей моей холостяцкой жизни. Никакой серьезной еды у меня не водилось. И вдруг я вспомнил про гуся и Марину. Я молча встал, потом сказал, что пойду переоденусь, и зашел к Марине. Гусь дымился, она завернула его в пергаментную бумагу, и на блюде я внес его на кухню. Развернул. Он молчал и смотрел на птицу расширившимися зрачками. Я взял бутылку. За вечер мы не произнесли больше ни слова. Съели гуся, выпили водку, и он уехал домой.С того вечера рейды наши прекратились. Он вежливо здоровался со мной и сладко фальшиво улыбался. Но и я не стал прояснять ситуацию. А потом его подвело сердце и он умер. А я так и не узнал, что же он обо мне подумал. И это было моим испытанием - естественно, много раз хотелось объясниться. Но я его зачем-то выдержал.Valentina Korsakov:
- Точно от зависти к гусю умер.Mura Kotova:
- Да нет.... Наверное, было всё-же что-то сказано, под того гуся... Что-то такое, вскользь, что иногда застревает в мозгах... Я так думаю...
Хотя играли оба.
Хорошая, на самом деле, история.
Mura Kotova:
- Вот Андрей, боюсь я таких человеков, которые с тобой пьют, в гости забегают, "за жизнь" рассуждают, а потом вдруг-вежливо здороваются и фальшиво-сладко улыбаются.... Постоянно думается-а может я что ляпнул и забыл? А может - обидел походя и сам не помню? Но гусь там не при делах, что-то другое. История хорошая, таки да, за жизнь много раз в такое упиралась. Бог миловал - не приходилось самой фальшивить, лишние сами отсеивались, свои остаются рядом. Резюме: НЕ ПЕЙ СО СЛУЧАЙНЫМИ ЛЮДЬМИ !!!
Да, он был таким. Потому, особенного сожаления в том, что разошлись, не было.
А гуся Марина хорошо испекла.
Konstantin Vitkin:
- Захотелось мне, Андрюха, из-за тебя гуся съесть и водки выпить. Вкусна-а-а... Так и должно работать искусство с литературой на народные массы рассчитанное. У зрителя и читателя желудочный и иные соки должны начинать бурлить, слезные железы слезу гнать, а кровь в груди и висках - словно молотом. И/или душа в пятки от страха, и/или рот до ушей и смех до заклина челюстей. Но непременно, чтобы когда "The End" на экране или обложку закрыл, как минимум возникло бы ощущение доброты и радости, хотя бы оттого, что не с ним, этим зрителем/читателем то, что на экране или в романе стряслось, перекорежив все. А максимума нет. Близкое к нему - полет на крылья любви в самом широком смысле этого слова, мироточение доброты на все и всех. После всех этих СТРАХ, СМЕХ, СЛЕЗЫ и железы внешней и внутренней секреции, что-то должно в душе остаться. Тогда в романе был художественный образ, а на экране - настоящий саспиес, закончившийся создидательного порядка метаморфозой катарсиса... Посмотрел вчера Фон Триера НИМФОМАНКУ. Пока смотрел, злился и мучился вопросом "зачем он это об этом". А когда закончилось, что-то осталось. Какое-то сочувствие и ощущение ничем немотивированного сострадания к человеку, к любому. Именно немотивированное. Просто потому что он, какой бы ни был, "ХОМО СТРАДАЮЩИЙ И СТРАЖДУЩИЙ". Последнее часто впустую. В деталях фильма очень много раздражало, а вот эффект случился. Даже от частично антиэстетики, скорее всего нарочитой и специальной. Вот так вот перемесил меня великий мастер и, похоже, очень неприятный человек. Но спасибо не сказать не могу... А ты меня добил, Андрей, образом гуся, водки и, если серьезно, всего остального, чему веришь. Потому что все это - жизнь...
Один вопрос по нашей с тобой, Андрей, теме. Процесс идет?
Konstantin Vitkin:
- Будем непременно. Но все, конечно же, в Его руках...* * *
Мария Соколова:
"Человек — это огромная, шумящая пустота, где сквозняки и безумные расстояния между каждым атомом. Это и есть космос. Если смотреть изнутри мягкого и теплого тела, скажем, Сашиного, и при этом быть в миллион раз меньше атома, — так все и будет выглядеть — как шумящее и теплое небо у нас над головой.
И мы точно так же живем внутри страшной, неведомой нам, пугающей нас пустоты. Но все не так страшно — на самом деле мы дома, мы внутри того, что является нашим образом и нашим подобием. И все, что происходит внутри нас, — любая боль, которую мы принимаем и которой наделяем кого-то, — имеет отношение к тому, что окружает нас. И каждый будет наказан, и каждый награжден, и ничего нельзя постичь, и все при этом просто и легко."
"Санькя" З. Прилепин* * *
Есть человек, как правильно говорит Прилепин в предыдущем посте. А есть жизнь. Кроме всего прочего, есть жизнь, и есть жизнь. Сейчас я попытаюсь объяснить, о чем речь.
"И каждый будет наказан, и каждый награжден, и ничего нельзя постичь, и все при этом просто и легко." Опять таки цитата из предыдущего поста. Но я бы добавил - бывает, что наказание органично входит в награждение.
Один человек, после того, как его выгнали со всех постов во всех редакциях, начал зарабатывать на хлеб тем, что вел профессиональные (по его мнению) фотосъемки на международных выставках, на Красной Пресне, в Сокольниках. Снимал жизнь и заботы фирмачей, привезших свои товары на показ. Через какое-то время он понял, что на этих съемках можно заработать не только на хлеб, но и на всякие другие сопутствующие товары. Но для этого нужно уметь искать не только нужный ракурс, но и мозгами шевелить. А это у него как раз неплохо получалось. За что и повыгоняли отовсюду. И однажды, когда этот человек делал панорамную съемку, раскорячившись на балках под куполом павильона, он увидел замечательную по драматургии картину. В одном павильончике - а они все без крыш стояли - итальянский капиталист, собака, имел советскую проститутку, птичку. Так он подумал тогда. Человек бросил панорамную съемку и сосредоточился на захватывающем действе. Он истратил на него дорогущую по тем временам пленку для цветного фото, но снял жизненно важный материал. Слезая с балок, он прикидывал, сколько денег, и в какой валюте, сдерет с толстосума. И что можно поиметь с птички - проститутки. А что с нее можно поиметь... Вот именно.
Он ждал развязки. И она не замедлила себя ждать. Через некоторое время из павильона вышла трудящая девушка. В руках у нее был прозрачный белый полиэтиленовый пакет. Человек опытным взглядом тут же определил содержимое - по конфигурациям бутылок - виски, водка, "Чинзано", сушняк итальянский... Сердце его почуяло неладное. Но сдаваться человек не собирался. Он догнал птичку. Предложил товар. И тут же был грубо послан птичкой в жопу. "Понял, - сказал человек. А сам подумал. - Ну что с нее взять. Дитя социализма!"
В разговоре (ну, якобы интервью) с итальянцем, он сначала фальшиво поинтересовался делами фирмы, и только потом перешел к основному животрепещащему вопросу. Итальянец оказался очень добрым человеком. Он катался по небольшому диванчику, вытирая слезы, выступившие от смеха. Всем заглядывающим в комнатку он объяснял что-то на итальянском. Люди ржали без устали. Человек уже хотел назвать сумму, которую он, в процессе, снизил на порядки, как вдруг итальянец, не переставая смеяться, сказал: "Беллиссимо! Сейчас...джаз момент....презент..." Он ушел в закуток, и вернулся через минуту. В руках у него был белый прозрачный полиэтиленовый пакет, в котором опытный взгляд фотохудожника машинально зафиксировал: "виски, водка, "Чинзано", сушняк итальянский..." Сделать в этой ситуации уже ничего было нельзя. Он покорно попрощался. "Это жизнь" - утешал он себя, выходя с выставки.Инна Федосеева:
- Это очень колоритно, Андрей!)) прям така киношка!))Natasha Assa:
- Живо и непренужденно. А главное, материал, вроде почерпнут из ничего, но в руках автора становится картинкой с выставки.Кондрашкина Лариса:
- Это жизнь.* * *
ВСЕ ПО ПРЕЖНЕМУВремена меняются. Когда-то Геннадий Шпаликов увидев эту девушку, шагающую под дождем по асфальту, написал сценарий, а Георгий Николаевич Данелия снял по нему фильм. "А я иду, шагаю по Москве". Классика. Фильм ни о чем, и обо всем. Мало кто умеет. А сегодня она идет по шпалам, путь от косы Кейн-Фир до Подмосковья, был неблизким и непростым. Но она возвращается. Ей там не понравилось. Какое-то время ее сопровождал ураган Артур, но потом он свернул на Канаду. С ней сейчас его жалкие остатки. Она прошла его насквозь. И ничего. Только краше стала. Надо срочно садиться и писать сценарий. И снимать фильм. Времена меняются. Но мы прежние. Хрен нас чем возьмешь.
Валерий Старовойтов:
- Хорошо сказано, верно по сути и звучит, как тост! Удачи, к сожалению сегодня Главным будет уже не режиссер, а продюсер.* * *
СЕРГЕЙ ШВЕЦОВ
РАДИОГРАММА ИЗ НОРИЛЬСКА
( Владимиру Чагину)Нынче метели поют на дворе,
Тошно и грустно от этой шарманки...
Как поживаешь, Володька? Нормально?
Точка - тире.Пес, как в берлоге, залег в конуре,
Даже не воет...
Сколько осталось нас? Четверо? Двое?
Точка - тире.Писем не шлет из Парижа Мирей.
Вот ведь, Володька, какая досада!
Что, позабыла? Ну, так ей и надо!
Точка - тире.Тянешь на флеш, а выходит каре...
Двух королей не хватает в колоде.
Где - то и нас не хватает, Володя.
Точка - тире.Не согревает огонь фонарей,
Паста внутри авторучек замерзла.
Вот и спасаемся азбукой Морзе:
Точка - тире.То, что в стихах расскажу я тебе,
Лишь половина в случае лучшем.
А остальное - в морзянке прослушай.
Точка - тире.В радиостанциях нет батарей.
За пишмашинкой, сидя на стуле,
Лупим по буквенной клавиатуре.
Точка - тире.Плавают лица в дыму сигарет,
Хрипло бормочет в углу радиола...
Вам рок - н - ролла иль димедрола?
Точка - тире.Что там на завтра в календаре:
а) дом казенный
б) вроде, Света
в) восемь писем, и все без ответа...
Точка - тире.Точка - тире, точка - тире...
То - то ли будет еще в январе!
Их посадили, трех парнишек, рядышком.
Швец поднял руку .
"А в чем его подозревают?"
"Изнасилование".
"Да пошли вы, - решительно сказал Серега и поднялся.
Он боялся, что его, по ошибке, опознают.
Кое-как потом уговорили поучаствовать в благородном мероприятии.
* * *
Второе, и последнее, ранение отца. Между прочим, не пуля. Штык-нож. Отец служил толмачом в войсковой разведке, и, время от времени, характер операции заставлял его ходить с бойцами во вражеский тыл. Хотя он был освобожден начальством от этой жестокой миссии. Попав на фронт в 43 году 18 летним юнцом, он, после трехмесячных курсов, стал младшим лейтенантом, и "Ванькой-взводным". Ранили почти сразу, после недели боев. Потом еще раз фронт, опять мясорубка, и, где-то, по пьянке, он проболтался, что с трех лет у него была няня-немка. То есть, язык знал безукоризненно, был даже берлинский акцент. Приехал полковник из штаба фронта, проверил, и забрал его в эту разведку. Во второй вылазке ему пришлось почти зарезать "языка" (строптивый попался, чуть было не выдал разведчиков своим ором), и отец, уже вдоволь повоевавший в пехоте, впал в ступор. Комроты хорошо понимал такие состояния. Он то и доложил по команде, что, как оперативный разведчик, младший лейтенант средний, а переводчик классный. Вот он сидит с "языком" после допроса. Беседуют. Улыбаются. Как будто и не тащили этого Ганса ночью на себе через линию фронта.
* * *
Вот есть такое мнение, что литература нисколько не влияет на реальную жизнь читателя. Я считаю (только личное мнение, как всегда), что это не так. У меня был когда-то достаточно близкий знакомый, писатель-фэнтази, Миша Успенский из Красноярска. И вот как-то я в разговоре со своим продюсером - мошенником чистой воды - упомянул эту фамилию. Денис встрепенулся, Успенский оказался любимым писателем. Потом он меня нагрел, продал и т.д. В общем, и целом, обычная киношная история. Хотя, на самом деле, такая серость, что не продохнуть. И вот когда все случилось, я подумал: а что он там читал, у Успенского? После 10 страниц романа у меня начало челюсти сводить. От злости на себя. Пришлось с Мишей расстаться. Это уже по Фрейду получилось. Так что - влияет.
Александра Казарновская:
- Да, бывает такое, начинаешь читать знакомого, а там такое, что за голову хватаешься, у тебя внутри все чувства вымораживаются. Я так когда-то маму свою подвела, дали книгу оформить, а не могу, до того чуждые тексты были.Инна Федосеева:
- Ох, как много раз находилось подтверждение этому влиянию ((- Да, Инна. Это, примерно то же самое, что и влияние хорошего коньяка. Но и он, приходит время, надоедает. Я шучу, конечно, дорогая. Просто, хочу, наверное, сказать, что вы прелесть. Вы и Саша Казарновская.
- Я внимательно читаю микрорецензии с конкурса НАЦБЕСТ ОЛЬГИ ПОГОДИНОЙ-КУЗМИНОЙ. И непонятное удивление у меня они вызывают. То есть, не сами тексты рецензий, а авторы и, соответственно, рецензируемые произведения. Как-то все это легко и шутейно. И чувствуется, что для большинства участников НАЦБЕСТА это какая-то игра. Вторичность чувствуется. К чему это я все?
Был у меня друг. Он долго-долго писал фэнтази. Стал непререкаемым авторитетом в этом жанре. Его уже начали упоминать в школьных учебниках. Но я говорил ему, зная Мишин потенциал десятки лет: все это стрельба из пушки по воробьям. И твой рейтинг держится на массе читающих всякую ерунду тинейджеров. В конце концов, он и сам это понимал. Страдал. Комплексовал. Становился угрюмым мизантропом. Потом, все же, решился. Написал что-то, что должно было его оторвать от этого тягомотного фэнтази. Ничего, в общем, толком не вышло. И он умер...Татьяна Лазарева:
- А про какого Успенского? Их ваще-то несколько.... И все по разному челюстями руководят...
А, все... я увидела. Из Красноярска.....
Его, кстати, очень Дмитий Быков любит. Я на Сити FM раньше его эфиры слушала... Он его часто приглашал, хвалил безмерно... Просто сказочно хвалил....
Нет, ничего, конечно, плохого, но, в принципе, раньше за это подсвечниками били. Забыли.
Я честно скажу: того, кто эту похабщину на свет родил, надо наказать.Mura Kotova:
- "Брови чёрные, густые, речи длинные, пустые..., кто узнает сей портрет, тот получит много лет". Помню с детства, от деда, генерала КГБ.Валерий Старовойтов:
- Свободу слова заменили на свободу оскорблений, вы правы Андрей, наказть жестко, скорее не подсвечником, а посадить на счетчик, эдак так на сто штук евро и загранпаспорт отобрать, переселив в Кенгу, района Бакчарского.
А вот сделать автора-засранца почтальоном, разносящим корреспонденцию пешком из Бакчара в Кенгу, это, пожалуй, то, что нужно.
И не только людям, а и местным комарам. Ух, какой я жестокий...Elena Burlak:
- Теперь уже автора не найти..., а целый народ, вернее, его омайданенная часть, поет вот это ... и скачет. И министроподобные существа, типа Дещицы. И дети. Видела ролик, где родители с двумя детьми пишут вот это все на заборе. Вот детей мне жаль. У них еще нет иммунитета против этого. И излечить их будет очень трудно.* * *
* * *
Зинаида Гиппиус
Сергей Ка
Боль
Красным углем тьму черчу,
Колким жалом плоть лижу,
Туго, туго жгут кручу,
Гну, ломаю и вяжу.Шнурочком ссучу,
Стяну и смочу.
Игрой разбужу,
Иглой пронижу.И я такая добрая,
Влюблюсь — так присосусь.
Как ласковая кобра, я,
Ласкаясь, обовьюсь.И опять сожму, сомну,
Винт медлительно ввинчу,
Буду грызть, пока хочу.
Я верна — не обману.Ты устал — я отдохну,
Отойду и подожду.
Я верна, любовь верну,
Я опять к тебе приду,
Я играть с тобой хочу,
Красным углем зачерчу…Валерий Старовойтов:
- Не должна вызывать недоумений любовь Гиппиус андрогина. Скорее изумляешься тому,что, загоревшись желанием к женщине, она, будучи не вполне женщиной физически и столь мужественной духовно, не подчинилась своему андрогинизму» С. Маковский, исследователь символизма.
Девственница, «не вполне женщина физически», возможно, гермафродит – так характеризовали Гиппиус некоторые ее современники, отсюда и стихи.
* * *
* * *
Вот уже десять лет, как нет на свете поэта Дениса Новикова. А иногда натыкаешься на какое-то его стихотворение, и не по себе: где-то он здесь, рядом, Дениска.
"И тогда я скажу тем, кто мне наливал,
Непослушную руку к "мотору" прижав:
Если наша пирушка на книжном развале,
На развалинах двух злополучных держав,
Будет длиться и там,
За чертою известной,
Именуемой в наших кругах роковой,
- Я согласен пожертвовать другом, невестой,
репутацией, совестью и головой".* * *
- Конец августа 2014. Нацгвардия Украины.
* * *
- Лида Растопчина. 14 лет. Растерзанная родительская подушка - случайно. "Ничего не больно, курица довольна". Пропадать, так с музыкой и танцем. С тех пор прошло некоторое количество лет. Ничего не изменилось. Моя жена.* * *
Я не люблю революционеров. Практически все они добиваются решения каких-то личных проблем. Даже если не подозревают об этом. Так что, любая революция приводит, в конечном счете, к тому же результату, против которого она в свое время выступила. Но есть, как мне кажется, как в любом непреложном правиле, исключения. На фото - одно из них. Один на всю эту предсказуемую фальшивую "духоподъемную" рать. А все почему? А все потому, что Бог талант дал. И как он с этим не борется, как ни старается загубить божий промысел, ничего не получается. А и то. Когда - нибудь угомонится.
* * *
В высоких широтах, в Арктике, а если совсем точно - в поселке Черском, откуда обычно летали на станции Северный Полюс, жили и работали совсем уж удивительные люди. Так вот Лев Афанасьевич Вепрев, настоящий полярный ас, и среди них выделялся своим мужеством и профессионализмом. Это был современник - герой. Который вот он, пощупать можно.
У Льва были массивные золотые часы "Победа". Он ими, естественно, гордился и дорожил. И еще они были жутко дорогие. И он их с руки не снимал, так они и сидели на ней, как родные, как плоть, что ли.Однажды я полетел с ним на "подскок". Это такая опасная штука, ищут льдину для СП методом тыка. То есть, на "Ан-2" выбирают ее сверху, гидрологи и пилоты, а потом проверяют - то это или нет. И вот нашли, то, что нужно, и Лева, пока ребята коловоротом бурили лед, вышел из "Аннушки", размяться. В машине никого не осталось - второй пилот, и я, корреспондент, помогали полярникам. По очереди мы вращали коловоротом. Лева подошел к нам, а "Аннушка" начала оседать.
Когда мы это заметили, самолет уже "по пояс" ушел под лед. Лева сел на снег, и в глазах у него появились слезы. Мы очень все удивились: от него это невозможно было ожидать. Потом рация была, тут же сообщили в Черский, льдина основательная.
"Часы, - прошептал Лева, - в кабине оставил". Нет, воля ваша, все равно, тут что-то не то было. Не мог Вепрев плакать из-за часов. Даже таких...
"Я их проиграл вчера, - он опять не говорил, шептал, - в буру. Дали поносить на денек. Часы..." Этому горю помочь уже никто не мог. "Аннушка", забурлив, печально ушла дно Ледовитого с левиной "Победой".* * *
СЛАВА БОГУ! ОН ВЕРНУЛСЯ!
Лиля. Это была незабываемая поездка. "Жаль, что вас не было с нами" В.Аксенов.Лилу Букашкина:
- С возвращением, Андрей! Раз есть, что вспомнить, значит, все не так уж страшно для организма). Спасибо, я водку не люблю!))
* * *
У Гарика Сукачева есть давнишняя песня: "Знаю я, есть края..." Там романтика отношений людей, которые живут незнамо где. Да и вообще, сквозит: а есть ли на самом деле такие места? Я, конечно, упрощаю. Смысл гораздо глубже. Но я, пес коньюктурный, специально все передергиваю, чтобы свою байку было удобно рассказать. Короче говоря, есть места.
Все майские праздники в 80 каком-то году у входа в аэропорт Черский вас встречал ладный молодой штурман-татарин, брал под локоток, вел к скамейкам, к кассам, куда вам надо, туда и вел. Вахит Загидуллин отрабатывал карточный долг.
Полярка в тех местах давит безбожно, темно круглые сутки, и все время хочется спать, спать, спать...Что я и делал, когда мы где нибудь садились, отлетав свое, отработав задание. Все происходило в высоких широтах, в Арктике. Я заходил в жилой домик пилотов очередного аэропортика, и заваливался. А экипаж чинно садился играть в буру. Деньги они получали хорошие, и у каждого в полете меньше 2-3 тысяч не было. Как-то, приподняв голову от подушки, я увидел смертельно бледное лицо Вахита. Он только что продул 5 тысяч.
Вахит через день должен был играть свадьбу с одной хорошей девушкой. Но карты есть карты. И пилоты уже вставали, чтобы разойтись по делам. Я не удержался, встрял: " Ребята, дайте ему отыграться. Он же повесится". "Он полночи отыгрывался.Только дальше залезает. Не, нельзя. Потеряем товарища окончательно".
Я распсиховался и сказал, что больше ноги моей не будет в их ИЛ14. Буду ждать другой борт. В общем, долго судили-рядили, можно ли карточные долги по дружбе улаживать, и решили - простим, но должен все майские праздники людей в здание аэропорта заводить, ублажать, и вообще...
Потом до меня дошло, что они хохмят. Я опять лег спать.* * *
Отныне мы первые в этом деле и единицей измерения кретинизма становится не одна псаки, а одна украинка. Под какими лозунгами нас, хохлы, привели порошенки-яценюки на Майдан? Долой власть коррупционеров, нет олигархату во власти, народу – народную власть, в правительство честных представителей народа, Украина – прежде всего, наша цель ассоциация с ЕС и пр. Что получили в итоге?
Жертвы, которые шокируют. Во власти нет Януковича. Все остальные на месте! Все коррупционеры остались во власти! От экономического соглашения с ЕС новая-старая власть отказалась, чтобы не иметь конкурентов и не позволить снизить цены на производимые олигархами во власти товары. Впервые в истории Киев возглавил интеллектуальный инвалид, от спичей которого оторопь берет даже психиатров! На его фоне даже Лёня Космос (экс-глава СБУ Леонид Черновецкий. – «NewsBalt») выглядит доктором наук…
Украина разрушена. Крым ушёл. Новороссия уходит. В стране разразилась самая страшная из всех войн – гражданская. Если до Майдана президентами были ставленники олигархов, то после оного презиком стал олигарх! Экономика окончательно рухнула и её остатки за копейки дозаберут олигархи. Остатки Украины потеряли даже призрачную независимость. С одной стороны, Вашингтон с его внешним управлением. С другой – ЕС, которому нужна помойка для сброса хлама ради поддержания своей экономики. С третьей, Россия с её энергоресурсами и угрозами закрыть свой рынок, без которых Украине остаётся лечь в гроб.
Граждане хохлы, мы оплатили и продолжаем оплачивать кровью народа своё порабощение олигархатом, потерю даже формального влияния народа на власть, колонизацию страны. Нас ждут жуткие времена уже в ноябре этого года! Но самое страшное для нас то, что окончательно расплевавшись с Россией, мы потеряли право на своё любимое национальное занятие - скулить о тяжёлой доле и клянчить подачек! Мы уже не имеем даже права стоять с протянутой рукой, в которую более никто ничего не даст из чувства брезгливости. Халява больше нам не светит! Мы хотели стать нацией победителей, а стали нацией прокажённых кретинизмом.Там, где у других наций и народностей находятся мозги, у нас есть только убеждение, что во всём виноват Путин!
Но нам от этого не легче. От этого легче только поработившим, закабалившим и продолжающим обирать нас олигархам, которые канализируют наше негодование от себя в сторону Кремля. Мы - самые отборные, самые круглые и самые крупные кретины в мире! Гордимся своим мировым первенством, граждане хохлы! Продолжаем скакать по граблям и кричать..."Валерий Алешков:
- Друзья! Простуда лечится аспирином, хамство - мордобоем, а нацизм, - только кровью! Украинский народ пройдет страшный путь - по своим могилам и пожарищам, в нищете и унижении и поймет, что он по сути - русский и только тогда обретет силу двуязычной нации, способной жить своим умом, своим трудом и на своей земле. Но это государство сформируется в границах только Киевской Руси - все остальное - имперские подарки, будет утрачено!Alexey Novikov:
- Хоть кто-то в адеквате.Emil Gurov:
- Я жил с той сторони Украини - в Болгарии. И наша история управления страни после 1989 г похожа. Слава Богу обошлись без крови. А так ничего хорошего нас не ждет. Посмотрите на другие страни около Украйни, которие пошли со Штатами и НАТО. Полная разруха, бедност, корупция до небес, полная безответственность и незаинтерсованность управляющих, и многого еще. Я мечтаю увидеть наших стран такими, о каких нам расказивали и о каких ми мечтали. Наши народи истрадали и заслужили того...Ольга Герасименко:
- Неожиданно....Если вы на Украине, бегите - убьют...Недавно прочитала исследование литовского политика на эту же тему, все точно так...Что же делать? Где выход? На мой взгляд, самый страшный вклад в весь ужас вложили украинские СМИ, надо же так врать и впихивать дебильную идеологию ненависти...Владимир Еленин:
- Мож и грубовато местами но все правильно, а грубовато от того что наболело.Украина за 23 года независимости, под руководством "мудрых" руководителей, ИЗБИРАЕМЫХ народом президентов "уверенно "выбрала свой жребий за который теперь платит кровью своего народа. Страна искусственно "слепленная " из трёх "нестыкуемых " частей с неизбежностью распадается.Желающие поживиться" продуктами" распада уже выстраиваются в очередь. Бремя независимости оказалось невыносимо тяжелым для украинского истэблишмента. Такой как до кризиса Украина не будет уже никогда.Сергей Трифонов:
- Как не крути,а сказанное не просто правда, а я бы сказал, преуменьшенная и малость приукрашенная!!! Страны просто нет, а название Руина подходит гораздно больше чем Украина!!!* * *
Неизвестно куда, откуда... Цепляет. Неизвестно чем, но цепляет. Что-то настоящее.
Город Зеро.* * *
Париж, Эрнест Хэмингуэй в кафе "Closerie des Lilas", "Клозери де Лиль", "Сиреневый хутор", ждет, пока бармен сотворит его любимый коктейль "Смерть в полдень", сначала, на дно бокала, 30 мл.абсента, потом аккуратно, сохраняя пузырьки, 150 мл холодного шампанского, в себя залпом, и в угол, за столик, писать. Здесь когда-то именно так он написал "Фиесту".
Я ее тоже залпом, за полдня и ночь, сразу по окончании 8 класса, на чердаке дома... Мама, забеспокоившаяся, с веселыми матерками (она была экон. директором ремонтного завода, непосредственный контакт с рабочим классом, все умела), поднялась проверить, насколько целомудренным было затворничество, и не застав Нинку, на которую и думала, рано оформившуюся девочку из нашего класса, ушла, ничего не поняв толком. И как только я закрыл последнюю страницу манифеста моей жизни на несколько десятилетий, Нинка появилась. Очень кстати.* * *
ГАЛИНА БОРИСОВНА ВОЛЧЕК тянет срок. Это ее вохр ведет в барак после десяти суток ШИЗО. Видно по ней, как несладко пришлось в штрафняке. Ну ниче, сейчас подружки чефирчику замастырят, покурит, наконец-то...
.............
* * *
Как бы давным-давно определено: есть высокое, есть низкое. И каждому своё. Но вот смотрите. На дальнем плане, в окошке, женщина с собакой. Так и несет от них счастьем и покоем. Задумчиво курит барышня - скрипачка. "Все! Конец! Ничего не получается. Как я бездарна..." Сплошные муки! Со временем все поменяется. Собака проживет свой недолгий век, умрет. Хозяйка будет искать замену, увы...А барышня - скрипачка даст концерты в Токио, Мельбурне, и, черт возьми, в Вене!
* * *
МАГАДАН
Я, конечно, уже ни на что не рассчитывал. Да вы и сами все поймете. Всю жизнь, всю жизнь, я стремился доказать свою дееспособность этому городу, и всю жизнь судьба меня обламывала. Она как бы заговорщицки подмаргивала мне – «ничего, мол, какие твои годы, зайдешь на второй круг, а сейчас, извини…» А сам Магадан с любопытством следил за моими потугами к взаимности. Не спешил.
В салоне самолета как всегда, тесновато, но уже есть настроение, все, задрыпанные дискуссии позади, едрена мать, удалось пронести бутылку «PASSPORT» в немыслимых дебрях, ведь я матрос, а не портянка, теперь кто у нас попутчик? А попутчик у нас какой-то хрен с модным шарфом не меньше двух метров, но, потом, минут через пятнадцать, оказалось, что в этом шарфе на воздушное судно поступило еще пол галлона виски, а Петруччио вовсе и не хрен, но, так или иначе, с хренами связан, он летел на мою любимую Чукотку, да больше того, в мой обожаемый Уэлен, и, вот теперь вы уж можете сказать, что «не верю», он летел туда по настоящему мужскому делу, которое я всю свою жизнь дико уважал, он летел за порцией моржовых хренов. Да, да, граждане и дорогие старушки, не перевелись еще на земле люди, знающие толк в настоящем настое бытия. Потому как торговать на материке моржовыми хренами всегда было уделом замечательных людей. Их еще называют людьми доброй воли. И Петруччио был одним из них. И уже настроение дико зашкаливало, салон казался ареной Лужников, да каких на фиг Лужников, римским Колизеем, но мы строго соблюдали правила приличия поведения. А как? А так. Напился, сиди и выражай мысли вслух, но только собеседнику. Ты в яранге, мать ее итти. И больше никаких телодвижений. А то все завалится. Этому нас научили чукчи. Те, правда, едва выбравшись из жилища на карачках, тут же пытались заняться любовью в процессе. Но кому это мешало? «Делайте любовь, не делайте войну». Хиппи у них передрали.
Вот этот опыт и оказался пагубным. Нет, нет, это не то, что вы подумали. Мы с Петруччио не чукчи, хотя и многому у них по жизни научились. Ну и не только не чукчи. Твою мать, я немного запутался. Больно деликатный предмет. Хорошо. Вот летят в Магадан два русских мужчины, пьют виски. В смысле, двое. Двое русских мужчин. Придерживаются нормальной традиционной сексуальной ориентации. Разговаривают о хренах, но исключительно моржовых. Пока все.
Тем более, что речь не о самом полете, а о происходящем в самом городе Магадане.
А вот этого я как раз и не помню.
Теперь, как полагается, история всей этой былины.
Жизнь так круто развернулась, что я осьмнадцати лет попал в бухту Провидения на Чукотке. Там дислоцировался 113 радиотехнический полк ПВО, а в нем дислоцировался я, простой русский солдатик. И послали меня как-то старшие командиры, в ответ на недочеты по службе, рыть ямы, два на два метра, для военных антенн, в поселок Сиреники. Время выбрали подходящее, октябрь, уже поземка начиналась, до первой пурги всего ничего, пилот вертолета оказался сучарой позорной, западло ему садиться в свежий сугроб, завис над плато, так мы и попрыгали из машины, с тощими рюкзаками и маленькими незакаленными ломиками, которые согнулись через три дня, а тут еще аутичные чукчи пограничному патрулю сдали, когда я, гордый незнакомец, в каком-то полувоенном прикиде, сверху старший сержант (не мое), снизу стиляга 60 годов (узкие брюки), пришел в поселок портвейн покупать… Господи, о чем я?! Видно, эта рана так никогда и не заживет. Так вот, в эту Бухту, на эту долбаную Чукотку, казалось, с материка иначе как через Магадан не попадешь. Ну а мы, еще в Иркутске, как только узнали, куда нас везут служить, впали в транс. А как русский человек ведет себя в трансе. Конечно, пьет. Да причем так пьет, что самому потом страшно становится. И мы пролетели через этот Магадан очень даже равнодушно. В том смысле, что пролетели, или не пролетели – никто и не помнил. Эту амнезию я потом назову магаданской.
Вот так я впервые столкнулся с этой притчей в моей жизни, под названием Магадан.
- Хорошо, - думал я, - но ведь буду когда-нибудь домой возвращаться. Или не буду? До дембеля еще полтора года, ужас, ужас, суматоха. Ну, если буду, обязательно похожу по столице колымского края, полюбуюсь на голубые проспекты.
Там, в бухте Провидения, мне казалось, что в Магадане не совсем улицы, а именно голубые проспекты, рассекающие город только по перпендикулярам. Строго говоря, я и сейчас, через десятки лет, так думаю. Потому что, вылетев из аэропорта бухты Провидения еще на военном борту ЛИ-2, в Анадыре ваш покорный дембель пересел наконец-то в нормальный штатский ИЛ-18, не удивляйтесь, были когда-то, в семидесятых, такие самолеты, и вот в салоне ИЛ-18 я ощутил первые толчки забытой гражданской жизни. Так вот молодая беременная женщина вдруг получает первый неожиданный сигнал в пузатом организме… Опять я, кажется, не туда рулю. Да и не так у них все это делается. И все же. Мне стало не по себе, я тревожно вертелся в кресле вплоть до первой посадки, а она случилась, как вы сами догадываетесь, в Магадане.
- Зайду в буфет, глотну кофейку, - начал я восстанавливать гражданские привычки, - а потом пройдем катком по Магадану!
Наверное, повел себя как-то слишком самоуверенно, как-то и правда, как старичок-дембель, хотя на самом деле совсем этим не грешил, и Магадан решительно пресек намечающуюся экспансию. А рука у города твердая.
В буфете небольшая очередь, кофе растворимый, и дурманящий запах сосисок. Елки-моталки, только сейчас я вспомнил, что есть на свете вкусные вещи, гораздо вкуснее осточертевшей горбуши, красной икры, размороженной водянистой консервированной картошки и убитых десять лет назад коров. Сохранялись они у нас в вечной мерзлоте, как и якутские мамонты. А из постоянных женщин девчонка Даша. Интернатовская школьница. И все бы ничего, но по национальности Даша была чукчей. А у них все как-то не по человечески. То есть, по человечески, но уж больно как-то по ранне человечески. Субкультура, однако. Но лучше я не буду судить. Чтобы остаться несудимым.
Хотя как раз я-то имею право поговорить о Дашкиной судьбе. Целый год учил ее русскому письменному, потому как был беглым студентом со второго курса филфака. А старшина роты старшина Гаркуша отвечал за естественные науки. Он был беглым с третьего курса физфака. И целый год этот двухметровый увалень-тяж просидел шифровальщиком в нашем подземном бункере КП на антресолях, вылезая оттуда только на рубон в столовую и в клуб. Переждал тяжкий первый год.
Дарья кончила школу с серебряной медалью, поступила в институт народов Севера, а сегодня большой чин занимает в администрации округа. Мне есть чем гордиться.
Хорошо, и Гаркуше тоже.
Вот застало нас метео в ротной сушилке, на дворе чертовщина, ветер воет, снег несется, а здесь тепло.
Вообще-то Даша жила на территории части в клубе под сценой. По интерьеру – точная копия гаркушинских антресолей. Наверное, поэтому, его так и тянуло к ней. И каждый дежурный по полку пытался выкурить ее оттуда. Через час вылезал из под сцены, безнадежно махал рукой, и шел дальше дежурить.
Бывало, что и комполка заглядывал. Обычно суровый, полковник долго ходил вокруг да около этой сцены, поставив на шухер ПНШ, помощника начальника штаба, а на самом деле своего ординарца, потом нырял под нее, как в прорубь…Где-то минут через 40 появлялась его супружница, Валентина Ермолаевна. Не доходя до ПНШ метров 200-300, она начинала дикораздирающе свистеть в два пальца. ПНШ запоздало бил тревогу, и они с командиром смывались через черный вход.
- Ты зачем ее так близко подпускаешь? – Грозно спрашивал комполка.
- Да как ее не подпустишь?! Это же не командирша, а соловей – разбойник.
- Смотри, Василий. Сам коньком-горбуньком станешь, если што…Че ты за ПНШ, если с одной полковой блядью справиться не можешь?!
- Ух ты…- саркастически думал Василий, - богатырь Еруслан... херов…
А Ермолаевна в клуб даже не заходила. С доброй, все понимающей улыбкой, шла по своим делам. И «если што», она этим своим свистом всю роту могла под ружье вмиг поставить. Правда, никогда чудесным даром не пользовалась. Ну, а если уж совсем по правде, то очень редко.
Рота была непростой. Это была рота управления. И когда Ермолаевна не могла уже удерживать свои девичьи фантазии, управление между разбросанными по всей Чукотке радиолокационными станциями терялось.
Какая-то сука тут же давала знать на военную базу в Ном, американцам. Торопливо заправлялись и взлетали один за другим их ЭРЭСы. Воздушная разведка противника начинала действовать.
Ротный командир вместе с казарменным котом Никодимом запирались в канцелярии.
Ротный замполит меланхолично часами наигрывал на гитаре в ленинской комнате.
- Делай что хочешь, полковник, а чтобы через час Ермолаевны в казарме не было, - орал в трубку генерал, командир дивизии из Анадыря.
Комполка подходил к нашей роте, долго рассматривал постройку, качая головой – не нравился ему барак, цыкал на ПНШ, потом, как в прорубь, нырял вглубь нашего дома, дневальный, два шага навстречу, пряча глаза, пытался доложить, «не напирай, не напирай, 10 суток», срывал на нем страх и злобу командир, уходил вглубь пещеры, в чрево, и оттуда неслось: «священный долг…Валентина, оголена граница… беззащитное небо… смена уже сутки не заступает на защиту северо-восточных рубежей… ты как мать, и как коммунист… мы же форпост… Федька вчера сожрал что-то, с горшка не слезает, пришлось санинструктора Шмакова задействовать… пойми, дура, это же серьезное дело – Родину защищать… уже восьмой ЭРЭС границу пересек туда и обратно, не успеваем, мать его итти, комдив лысеет…»
- Че тут разведывать, - удовлетворенно шепелявила Ермолаевна, шпильки в зубах, на ходу длиннющую косу короной, выходя на свет божий, - они уж больше нашего знают. Где что лежит. Кто не только лысеет, а уже четвертую норку бабе своей покупает, а ты, охламон, куда глядишь, какой ты на хер ПНШ, если за ребенком углядеть не можешь, Шмакова они «задействовали», долбоскребы, будете теперь вместе снежок с крыши сбрасывать, полковник, ты, Федька и Шмаков, хааарошая компания…
- Вот вы лаетесь, Валентина Ермолаевна, - обидчиво и бесстрашно защищался Василий, - а в полку впору боевую объявлять. На планшете считай никого, радистов вторые сутки полтора человека, морзянка у их уже из глаз сыпется, половина данных с точек отсутствует, засекреченную аппаратуру связи ихний лейтенант Семененко до сих пор табельным оружием на рабочих местах удерживает, оперативный дежурный на КП, новенький, чуть не застрелился от страху. На него этот бездельник наш, толстомордый, особист, наорал, ну он и…
- Проснулся … чекист херов. Ладно, сщас разберемся, - уже чуть смущенно бормотала Ермолаевна, затыкая в корону последнюю шпильку.
- Считывающий, диктор, че вытворяет! Две цели провел, и обратно, в казарму, под ваше… покровительство.
- Никита-то?! Никита хороший… специалист. - И тут странная улыбка перекосила ее доброе и красивое лицо. В глазах опять плеснуло веселое безумие. - Выносливый… спортсмен.
- Да Бог с ними, - испугался Василий, - надо порядок наводить, Валентина Ермолаевна.
- Слушай, хватит ныть. Ты мое слово знаешь. Как будто в первый раз.
- Есть хватит ныть!
Осторожно, с большой опаской, первой высовывалась из двери канцелярии морда кота Никодима, потом появлялся фальшиво заспанный ротный: « А че происходит-то?», замолкала, наконец, чертова балалайка в ленинской…
Ужас, ужас, суматоха… приятно вспомнить.
Но, повторяю, Ермолаевна властью, данной ей природой, не людьми, не злоупотребляла, только уж когда совсем припрет, поскольку еще до замужества умудрилась где-то вступить в КПСС, и с отвращением, но прислушивалась к голосу разума, с грехом пополам, но все же была зависима от общества, руководила самодеятельностью, Дашка у нее участвовала, и, в целом, понимала всю ответственность за небо Родины.
Короче. И в клубе, и в казарме, происходило полное взаимопроникновение культур, обкатывалась национальная и половая толерантность.
А тогда Дашку пурга остановила. Учтите, в полку строгая пурговая дисциплина, ей подчиняются все, кому хоть сколько нибудь дорога жизнь. Разговорились по душам, о том, о сем, о непреодолимых преградах. И она мне рассказала о заклятье их рода. Оно состояло в том, что родители Даши, настоящие оленеводы - тундровики, никак не могли попасть в город Магадан. Деньги выплатят в сельсовете села Майно - Пыльгино, они их шибко начинают беречь. Потому что есть большая жизненная цель у всех местных оленеводов – попасть в город Магадан, подивиться широким и светлым проспектам, зайти, наконец, в ресторан! Да, в ресторан! И ничего здесь такого нет, на свои, на трудовые, олешек – то пойди попаси в тундре. За такой труд не молоко надо давать, а чистый спирт. Но поскольку власть его бесплатно не выписывала, приходилось личную трудовую копеечку тратить. Личный – значит отличный! Хотя я бы так не сказал. И мечтали оленеводы о ресторане «Колыма», как об Эльдорадо. Есть такой в Магадане. А может, и нет. Но обязательно должен быть.
Подлянка в том, что суровая реальность заложена в их судьбу еще при рождении. Попрятав деньги в закромах малиц, семья выбиралась из поселка на нартах, в Провидение. Там они оставляли собак у родственников, и шли в аэропорт. В аэропорту Провидения обязательно был буфет. Буфет после тундры казался тем самым рестораном «Колыма». Ну, или его предтечей, что ли. Чукчи, тундровые, народ основательный. И они всегда заходили в него для тренинга перед основным праздником в Магадане. Местные торговые организации учитывали эту черту национального характера. То есть в буфете круглосуточно были и водка, и портвейн, а если хорошо попросить буфетчицу Викторию Анисимовну, то и спирт. Виктория Анисимовна несла вахту тоже круглосуточно. И ее счет пополнялся с космической скоростью. Родной Житомир мог спать спокойно. Впрочем, хрен с ней, с буфетчицей. Не о ее паршивой жизни идет речь. И все претензии по поводу того, что мальчик Алеша, сын ее, издали похож на меня – вздор несусветный. На всю нашу славную роту он похож. Я здесь год с небольшим, а Алеше – мальчик, кстати, шустрый, казарменный кот Никодим и наш ротный его за версту обходят – уже три. А как раз на них он боле всего и похож. Оба два – знаменитые фокусники. Нет, ну а какой нормальный кадровый офицер будет обучать кота строевой? Да ладно старлей, уже тогда видно было, что психический, но ведь самому Никодиму это нравилось! И тянул он переднюю правую лапу, прямо как я ногу на плацу. Даже лучше получалось. Не знаю, так ротный говорил. А он в этом случае очень субъективен. Естественно, время все расставило по своим местам. Кота Никодима Алеша нечаянно зажал дверью в ленинскую комнату. Тот помучился три дня, и подох. Ротный ходил черный от горя, потом как-то выбрал меня в «дуэньи», и целую ночь выговаривал, как он ненавидит этого ребенка. Хотя понимает, что тот не хотел Никодиму мучительной смерти. Слова старший лейтенант выбирал простые, но за ними чувствовалось глухое проклятье. Все это потом очень напоминало жутко страстный рассказ летчика Петренко в купе поезда в фильме Алексея Германа «Двадцать дней без войны». Для меня лично – чистой воды дежавю. А ротный поставил огромную фотографию котяры в ленинской комнате, и каждый день заходил к нему поговорить. Потом нагрянула проверка с генералом, командиром дивизии из Анадыря, тот увидел фотку, и обалдел. Но гром не успел грянуть. Спас всех наш ротный замполит, невзрачный на вид Сашка Болотин, прототип «Радио шансон». Он гитару из рук не выпускал, давил блатняк, но это был всего лишь коварный инструмент в умелых руках – это была маска изощренного лицедея – эротомана. При его помощи Саня поимел всех женщин поселков Урелики и Провидения. Так именно он и не растерялся, сказал генералу, что это ленинский кот. Тот самый, с которым уже больной вождь запечатлен в Горках его имени. Генерал притих, а начальник политотдела распорядился, чтобы копии кота Никодима сей же час разослали во все ленинские комнаты всех подразделений дивизии. Через неделю политотдельцу добыли оригинальную фотографию. На ней Ленин держал на руках изящную черно-белую кошечку. Никодим был брутальным, крупным и рыжим. Начальник слег с инфарктом, Сашку уволили из рядов, ротный натурально сошел с ума, и скоро ушел к Никодиму, а мальчик Алеша вырос, стал олигархом, и теперь мелькает на экране телевизора. Я, когда его вижу, сразу замурашиваюсь – так похож. И на Никодима, и на ротного.
Но не будем отвлекаться.
Хотя это невозможно.
Чукчи – отпускники гуляли на улице, около здания аэропорта. Здесь никакой дискриминации нет, просто тундровый народ у родственников, рыболовов и китобоев, запасался в дорогу своим деликатесом, копальхен, копалькой, иначе говоря, протухшей в специальной яме рыбой, и терпеть этот запах в помещении было невозможно. Нет, я то, пока в Сирениках долбили под кострами ямы в вечной мерзлоте целый месяц, привык и ко вкусу тоже. И кита разделывал, а уж от того запах! А если еще под это дело – немного рыбки копальхен и пластик китового жира - опрокинуть красивую пробочку одеколона «Белый медведь», то сначала пожалеешь, что на свет родился, а потом согнешься на нижних нарах, и отдохнешь телом и душой. Такой оргазм наоборот, со знаком минус. Омерзительный (слабый эпитет!) вкус хранится в организме дней десять.
Нет, погодите, куда вы, рассказ не об этом, не об этом. Рассказ о фатуме. О том, что белеет, белеет…да. Вы поняли.
Магадан.
Вот примерно так Дашины родители и не попадали в Магадан. Город – мираж. Пропив все, начинали заниматься любовью, прямо в девственном синеватом снегу, портовые службы строго пресекали, и они шли за нартами, и уезжали домой, в тундру. Особо, впрочем, на судьбу не сетуя. Это тоже в их характере.
Сосиски показались райской пищей. Правда, это были те еще сосиски, застойных семидесятых, когда крали, конечно, но не миром, не «всем обчеством». А Анастасу Ивановичу Микояну было не стыдно за бренд. И потому…потому я сначала съел одну порцию, потом вторую, потом третью - успокоился на восемнадцатой сосиске. После чего вашего дембеля так скрутило, что ИЛ-18 продолжил свой путь без меня. Я же, отлежавшись под капельницами в санчасти аэропорта, был посажен вновь на военный борт, но уже ИЛ-14, с которым и отбыл восвояси. Магадан ехидно помахал мне ручкой – передавай привет Хабаровску.
Примерно лет через 5-6 флэш-рояль таки выпал. Технический рейс самолета ИЛ-62 стартовал в декабре из Внуково. Все, как у людей : аккредитован, чисто выбрит, абсолютно трезв, настроен решительно, наконец-то, наконец-то, Магадан станет моим. Он ведь станет?! Я смогу прогуляться по этим сказочно прямым и светлым проспектам города, черт возьми?! «И черт их с удовольствием бы взял…» Кажется, «Луковый суп» Евг. Александровича Евтушенко. Так, все. Нет, можно было, конечно, продолжить, поговорить об этом, но ведь поэт понятия не имеет о торговле моржовыми хренами. А здесь это имеет статус первичности. Че написал!? У меня есть взрослая дочь. И я официально прошу ее воздержаться от подобных фраз. В течение всей ее, даст Бог, длинной и содержательной жизни. А тут я просто хотел сказать, что у каждого из них интересная и яркая судьба, но что-то оба все – таки упустили.
Хорошо.
ИЛ-62 оторвался от летной полосы…
Ну, я надеюсь, все знают, что такое технический рейс? Не все. Удивительно. Хорошо, рассказываю.
Это первый рейс самолета этого типа в новый для него аэропорт. Ну и, конечно, весь пафос, связанный с событием. С нами на борту летел, к примеру, замминистра гражданской авиации. Так получилось, так звезды сошлись, что его место в первом трехместном ряду, оказалось между моим и креслом моего друга, тоже большого ценителя моржовых хренов. Он и не предполагал, в какую затейливую историю его увлекает водоворот событий. Хотя, это единственное, что его оправдывает. Речь, конечно, о большом начальнике. Да что там большом – по тем временам, а, особенно, в той ситуации, огромном начальнике. Стал он им недавно, поэтому еще не разучился радоваться простым житейским радостям. Мы выпили за великое событие, в котором принимали посильное участие, и замминистра вдруг вытащил из кожаной папки, с которой не расставался ни на минуту, десяток фотографий. Это было фото его недавно полученной квартиры.
- Сортир-то, сортир! Восемнадцать метров! У меня раньше кабинет такой был. А вот мой нынешний кабинет.
Он показал нам свой нынешний кабинет. На огромном письменном столе лежал до боли знакомый предмет. Сантиметров 50, не меньше.
- Тоже интересуетесь? – Спросил мой друг, кивая на предмет.
- Чем? А, это. Это мне знакомый откуда-то с Севера привез. Какая-то первобытная кость.
- Ну, не совсем кость. Хотя, и кость тоже. – Задумчиво сказал друг.
- В смысле?
- В смысле это хрен моржовый. А он, в зависимости от ситуации – то кость, то не кость. Все, как у нас. Ну, или у нас, все, как у них.
- Чево?! Какой на хрен хрен морожовый! Да у меня им маленькие дети играются. Да я им недавно жену поперек…поперек спины захерачил! Ты чево мне тут рассказываешь!
- Вот и чево! – Начал чуть-чуть заводиться мой друг. – Хреном моржовым вы свою жену захерачили. Любой нормальный человек вам это скажет.
- Да ты…- Начальник начал нервничать, угрожать и материться одновременно. – Ссажу сейчас на хер!
- Как это? Мы же технический рейс. Куда ты на хрен меня ссадишь?!
В этот момент я четко почувствовал неотвратимость судьбы. Взял бутылку водки, выпил прямо из горлышка, и лишь потом заступился за друга.
- Ты, фазан разноцветный! Тебе говорят знающие люди! Это – хрен моржовый. И ты тоже…хрен моржовый. Ссаживай теперь. Ссажалка еще не выросла. Для того, чтобы нас сейчас ссадить, она вот такой должна быть.
Я кивнул на фотографию.
- А у тебя! Все бабы министерские хохочут, вспоминая…
Это, я, конечно, хватил.
- Чичас! – В большом человеческом волнении сказал замминистра.
Так и сказал - «чичас». И ушел в кабину летчиков. И так из нее и не вышел больше. А ИЛ-62 минут через десять начал снижаться, и скоро сел в Певеке. К нам подошел руководитель министерского пресс-центра, и виновато стал около сидений. Все было ясно без слов. Ошибся я – все же выросла у него ссажалка.
Народ провожал нас как-то непонятно. То ли с одобрением, то ли с глубоко запрятанным глубоким удовлетворением. Вот, журналисты, а все равно творческая среда.
- Чичас, - вдруг сказал мой лучший друг Петруччио, - не уходи никуда.
Я невольно насторожился. Транскрипция слова мне не понравилась. Петр встал и лживым театральным твердым шагом направился в кабину летчиков, по пути абсолютно машинально ущипнув стюардессу Любашу за попу.
Он вернулся минут через десять чрезвычайно довольный. Конечно, вся эта возня Петруччио с экипажем лайнера сразу показалась мне подозрительной. Но Петруччио невозмутимо разлил «PASSPORT» по рюмкам, и мгновенно среагировал на проходящую сбоку Любашу. Стюардесса тоже была уже подготовлена, да и у меня вообще сложилось впечатление, что эти двое давно знают друг друга, и ей не то, чтобы не нравилось внимание Петруччио, а просто попу жалко, и на этот раз Любаша к нему повернулась передом, Петруччио попал куда-то не туда, жутко смутился, покраснел, как рак, что-то пробормотал…Я в который уже раз убедился, что рядом летит настоящий продавец моржовых хренов, без понтов.
- И не надо этого стесняться! – Попросил я его. Петруччио испытал катарсис. Через минуту что-то в этом роде испытал и я.
- Леди и джентльмены! Граждане и дорогие старушки! Робяты! Танкисты! - Стюардесса Любаша помолчала. Она подбоченилась в проеме коридора. Левое ее бедро вызывающе подрагивало. Это был тревожный момент. Я очень хорошо различил среди других чувство разделения души и тела. А как же Магадан?! Да Бог с ним, с Магаданом.
- Да на фига вам этот Магадан сдался – продолжила Любаша. - Что вы в нем не видели? Да и потом – чем дольше в него путь, тем длиннее и разнообразнее ваша жизнь. Разве не так?
- Истинная правда! – Закричал Петруччио. Гул одобрения в салоне был слышен даже сквозь рокот турбин.
- А потому летим в Провидение! – Торжественно объявила Любаша, не переставая что-то жевать. Теперь подрагивало правое бедро. Она многообещающе смотрела в глаза Петруччио.
- Петруччио! Дружище! Скажи честно, твоя работа?
- А то, – прямо мне в лицо засмеялся торговец моржовыми хренами, - нет, ты заметил?! Ни одного ренегата на борту.
- Ну с Любашей-то понятно. Но что ты сказал экипажу?
- Ничего. На, пожуй, успокойся.
И Петруччио протянул мне пластик жевательной резинки. Машинально кинув его в рот, я чуть не поперхнулся.
- Сократ?!
- Он. – Лицо Петруччио на миг стало серьезным. А мои душа и тело опять стали единым целым.
- Понятно. Но почему в Провидение?
- Ну, во-первых, это место твоей настоящей жизни. А во-вторых, мне оттуда ближе к Уэлену.
Из кабины вышел что-то медленно жующий командир Александр Леонардович Христофоров. Проходя мимо нас, он потрепал Петруччио по затылку.
- Ну ты…- протянул я восхищенно. – Ну ты горазд, прохиндей. А он знает, что жует? Откуда это мощное ощущение свободы как осознанной необходимости?
- Что ты…- испугался Петруччио.
- Петька. Ты хоть представляешь, какой аллюр тебе надо взять сразу после посадки в Бухте?!
- Представляю. – Помрачнел Петруччио.
- Ну ты не журись. Я прикрою отход.
- Как?! Он же опытный волчара…
- Ну да. Я и напомню, как в канадском секторе Ледовитого на подскоке вместе «аннушку» утопили. Льдину для СП искали. Пока толщину бурили, она у нас глюкнулась. Второй, слава Богу, успел выпрыгнуть. Христофорыч жуть не любит эту историю вспоминать. У него тогда золотая «Победа» на дно ушла. Отличные часы. Забудет про тебя.
- Друг! С меня моржовый хрен для кабинета.
- Клык!
- Лады. Можешь пока подумать над сюжетиком для Валерки – мастера. Картинку гарантирую, пока не вырежет, ни стопки у меня не выпьет.
- Вот че ты говоришь такое! Да он без небольшой поддачи вообще не режет.
- Это миф. Причем, придумал его он сам. Еще как режет. В смысле, более качественно. Но Сократа я ему дам.
- Петруччио. Не надо этого делать. Хватит с них нашей водки.
- Эх. – Вздохнул Петруччио. – А иначе никак. А иначе «Нимфа» не дает кисть…
- Ну, ладно. – Вздохнул за ним и я. – А картинка та же самая…
- Конечно.Заседание Государственного совета. Как же, с. Помним, с.
Но в Бухте я сразу забыл про Петруччио, каюсь. Ну а как?! Дашка встречала, красивая, строгая, в праздничной малице. Глава Департамента. С хлебом, солью. Специально из Анадыря, все бросила. Обняла, поцеловала. Даже сквозь толстый мех почувствовал антично мраморную грудь боевой подружки. Как-то вся жизнь разом промелькнула. Шучу. Но вот катарсис… Че то я на нем зациклился. Вы должны простить. Прав Петруччио – настоящая моя жизнь была здесь. И никуда отсюда за эти годы не уходила.
- Я вообще – то в Магадан…- некстати ляпнул я ей.
- Магадан, Магадан… - к нам подошел Александр Леонардович Христофоров, - Магадан еще заслужить надо. Где этот гад, Петруччио? У меня башка заболела. Надо бы наказать, паразита. И Сократа еще взять.
- Да вон он, - показала на взлетающий МИ-8 Даша.
- Эх, - вздохнул полярный ас Христофорыч, - ну, ничего. Еще встретимся. А то, может, за ним, в Уэлен?
- Ну нет, - я обнял за плечи его и Дашу, - здесь наше место. Идем. А уж потом в Магадан.
- Да, да, - разулыбалась Дашка, - там, говорят, проспекты. Голубые, светлые, прямые. Пройдемся туда и обратно. Конечно, Магадан.* * *
Серега Швецов сидит под ветками сирени. Сейчас начнется дружеская пирушка. Я еще напишу о нем. Серега погиб в авиакатастрофе.Вряд ли бы он состоялся, как профессиональный поэт. Но начинал блестяще. Да во всем был очень способным.
" И тени, те -
ни под сиренью,
тени, тени.
А эти,
те,
что пьют портвейн в кустах сирени"Б.РЫЖИЙ
* * *
Статья: Украинцы омайданены до полной неадекватности
* * *
Это профессиональный игрок в покер. Я в карты не играю лет с 13. Проиграл тогда взрослым ребятам в "очко" 30 рублей, сумму для пацана в 60 годы фантастическую. Кое-как выбрался из ситуации (продал новые папины туфли, сознался, был подвергнут) и с тех пор даже в "дурака" не сажусь. Но это ничего не значит. Потому что мужика на фото я невольно уважаю. Он профессионал. У меня был знакомый разведчик, без дураков, настоящий, в свое время сыграл роль связного между Кеннеди и Хрущевым в момент Карибского кризиса. Когда я с ним познакомился, Георгий был уже болен, пил сильно. Сдавал, короче.Но в любом состоянии, придя куда-либо в первый раз, он говорил: "Я сейчас, ребята". И пропадал минут на пятнадцать. Он "проверялся", нет ли слежки, хвоста. Я злился: "Да кому вы сейчас уже нужны!" Он безропотно соглашался, разводил руками - ничего, дескать, поделать с собой не могу. Или еще один, литературовед. Он, мне кажется, еще в роддоме начал писать критику. Так у него что-то в животе забурлит, и это - "неладно что-то в Датском королевстве". Иначе он ни с кем не разговаривал.Это профессионализм. Он в крови. Я и сам иногда ловлю себя... В поезде, остановились на какой-то станции, я в купе, у окошка. Напротив, на перроне, стоит девчушка, очень симпатичная. Мы встретились глазами. Она сначала смотрела серьезно, потом вдруг смешно улыбнулась. Мне стало хорошо. "Как органично... в предпоследний эпизод "Тайги". "Тайга" - это затеваемая, даже еще не начатая, повесть.
Ребята, я сейчас не шучу. Это на самом деле один из самых продвинутых мировых игроков в легальный покер.
"Его эффектный и беспощадный стиль игры стали копировать игроки по всему миру. После его появления на покерной сцене диапазоны разыгрываемых рук стали шире..." Не у Пронькиных! Мне очень понравились "разыгрываемые руки".* * *
фото Milana Gorskaya:
* * *
— с Ириной Горюновой.
Ирина Горюнова:
- Это старая фотография, Андрей ))
Но новый роман-то не отменяется, надеюсь.
Ирина Горюнова:
- Новый роман думается, Андрей )))
Люблю цитировать "Об чем думает такой папаша? Он думает об выпить румку водки, об дать кому нибудь по роже". Биндюжник Мендель Крик. Увы, сожжен заживо толпой озверевших обывателей в одесском Доме профсоюзов. Царство небесное.* * *
Поэты - другие. У них поведенческие мотивы просчитываются иначе. Это, просто, надо знать. Нет, когда делаешь эту "поправку на ветер" (артиллерийский термин, между прочим), то понимаешь их. Как-то был приглашен поэтом Олегом Хлебниковым на поэтический вечер Амарсаны Улзытуева. Мне понравились и стихи, и манера чтения (горловая, напоминает тувинские мотивы) Амарсаны. В конце выступления он сказал, что сейчас прочитает какие-то особенные стихотворения. Только ему надо их найти. И он начал их искать - рылся в листочках, разбросанных по столу. Рылся 7, 10,12 минут. Хлебников, как и мы, терпеливо ждавший, сказал: "А давайте теперь я почитаю".
Потом я его спросил, что это с Амарсаной произошло - провал в памяти? "Ну, - ответил умудренный Хлебников, - я до конца не уверен, что он знал, какие именно стихи ищет". Помолчал, и добавил: " Более того, я не уверен и в том, что они, именно эти стихи, вообще написаны. Хотя сам Амарсаны об этом не догадывается. Да это обычное дело. Классика." "Классика?" "Конечно. Ты что, разве не знаешь, что Михаил Юрьевич написал знаменитое "На смерть поэта" еще до дуэли Пушкина с Дантесом?!"* * *
— с Ольгой Кузьменцовой.
Valentina Korsakov:
- Какой вы Геркулес однако! )))
* * *
Х
- Новости назойливо талдычат:
"Обама не рисковал, обняв вылечившуюся от эболы медсестру Нину Фэм".
Он - да, но Нина-то рисковала. Только вылечился человек.* * *
Юрий Извеков:
Екатерина Боярских
Я слышал леса сильный хор,
и я вошёл в него как вор
и нёс с собой одну лишь тьму слепую,
сопротивление и спор.
Тогда мне спел его простор
костер и арку неба золотую.Тюрьма земли была пуста,
вращаясь с чистого листа,
прощаясь и свободу образуя.
Вода в руке, рука в ручье -
мы так нуждаемся в ключе
в тот миг, когда вообще не существуем.Теченье сквозь, горенье ввысь,
и вкривь и вкось, и врозь и вблизь,
и смысл, как лист, взмывает и танцует,
и гнев летуч, а блеск горяч,
и лес, как мост в подземный плач,
в прозрачном одиночестве пустует.Вода бежит путём воды,
костер горит до немоты,
до края темноты, куда иду я.
Так возвращаются стихи
несовмещаемых стихий
в одну, им одинаково родную.Я слышал хор, он не был сон,
секретный код и тайный тон,
со всех сторон мерцая и тоскуя,
нас раздевает догола
и обнажает не тела,
а след тепла и арку золотую.И те огни, по ком я слеп,
и всех ручьев счастливый смех,
и тех, кому не смел сказать люблю я.
Да ладно, Екатерина, не обращайте внимания. Это я так все время с Извековым разговариваю. Такая волна. Стихи Ваши мне нравятся, и, действительно, приятно, что учились на одном факультете, хоть и в разное время.* * *
Первым провокатором в моей жизни была собственная мама. За что я ей до сих пор благодарен. Ну, она много чего умудрялась внедрить в мое мальчишеское прайвеси. И, что удивительно, почти всегда ей это удавалось. Вот и в то лето, было мне лет 13, наверное, и она, как-то, вскользь, заметила, что я, по сути, барчук, белоручка, поскольку не знаю, что такое настоящий физический труд.Меня заело, кончались летние каникулы, а в нашем городке строили трехэтажное здание Дома быта. Я пошел, нанялся на работу. Бригада была сплошь женская. Да и вся стройка, почему-то, лежала на хрупких женских плечах. И девушки сразу на меня свалили мужское занятие - носить ведра с жидким бетоном на уже почти достроенный третий этаж. Пару дней я вообще рук не чувствовал. Потом, как-то привыкли они, и, уже, казалось, что это обычное занятие. И все же - когда наступило 1 сентября, я первый раз в жизни украдкой перекрестился.* * *
Это, был, в своем роде уникум. Имею в виду общежитие, человеческие взаимоотношения, ну и, как водится, долг, честь и совесть. Хотя, сама мама, как и любой нормальный человек, эти критерии в жизни и не поминала никогда. Всуе. Да и про себя. Проворовалась подружка, директор столовой на прииске. На следствии пишет ей записки: к кому пойти, что сказать, как отмазать, короче. А то она сама не знала. Ни одного шага в этом направлении. Зато, пока та сидела, ее сын и мать были почти членами нашей семьи Потом история повторилась с главврачом района, продавала старателям наркотические лекарства. Конечно, они ее прокляли.Так и не поняв. Со мной такие же штуки были. Положено - значит делай, и чтобы без лишних слов. Кубанская казачка. И правда, какая-то другая ментальность. Помноженная на Севера. Вот, на фотографии, с какой-то женщиной сбрасывает снег с крыши, еще совсем молодая. Я как-то спросил, ты же, говорю, в это время начальником жилкомхоза прииска была, послала бы рабочего. Ответа, конечно, не дождался. Да и не ждал я его.Прииск Артёмовский.
* * *
Он покорил мое сердце в глухую пору листопада, застоя, стагнации, и моих гормональных всплесков. Нужен был герой, человек - ориентир. Что-то временами тоска глушила все чувства. А это непорядок. Причем, ее, тоску, в моей неподвластной никому душе, мог вызвать совсем уж посторонний факт существующей реальности. Ну, посмотришь на какого - нибудь не очень умного старичка, который несет с трибун...
И вперед, сначала в пивную на Таганке, потом... там большой выбор адресов был. А раз, по дурацкому случаю (производственному), я попал на какое-то сборище в общество "Знание". Там перед публикой выступил Вадим Юсупович Абдрашитов.
Я не помню, о чем речь шла, да и не суть, просто, когда начали из зала ему что-то советовать, кто-то предложил, чтобы у каждого фильма был консультант - ветеран. Неважно чего. Главное, чтобы ветеран. Абдрашитову на наших глазах стало плохо. Он покачнулся, и сказал : "Нет. Ветеранов не будет. Никогда". Я понял, что нашел своего героя. Мы подружились, мы были единомышленниками, и, время от времени, я это как-то старался оформить, проще говоря, брал у Вадима Юсуповича интервью по животрепещущей проблеме, и публиковал где-нибудь. Шел к нему как-то, и увидел афишу американского фильма "Где моя тачка, чувак". Что-то меня зло взяло. Своего дерьма полно снимают, так суют еще народу американское. В интервью я предложил Юсупычу осудить фильм. Он отказался - не видел. Я настаивал. Он, скрепя сердце, согласился. И мы осудили поверхностный голливудский продукт, не глядя. И даже напечатали. А я до сих пор в неведеньи - что за фильм?* * *
Сейчас они чокнутся и выпьют. Двое, с непокрытыми головами, мои однокурсники по университету: Извеков (Чувачок) и Николаев (Николя). А потом, скрестив под собой ноги по-турецки, затянут, запоют, невеселые песни. Тексты у них странные: "И Ленин, такой молодой... и юный Сосо за спиной! Ай, я-я-яй! За Байкалом, под горой!" В тайге ещё не то пели. Хотя, и в городе иногда не стеснялись. А потом серьезные товарищи делали внушение. Э, давно это было... — с Юрием Извековым.* * *
Вождь, создавший в стране новую власть.
Господи, за что же ты шлешь нам такие испытания?!
И как можно что-то требовать с этого народа, прошедшего горнила этой власти? Поклониться ему можно, что все более-менее хорошо окончилось.
Посмотрел бы я, скажем, на французов, попавших в такую историю, что устроил нам этот безумец.
Хотя, все правильно.
Ленин хорошо знал, что предложить. "Грабь награбленное".
Сами виноваты...
Валерий Старовойтов:
- Да, одна работа только чего стоит: " .Материализм и эмпириокритицизм. Критические заметки об одной реакционной философии», — главная работа В. И. Ленина по философии - читаешь и думаешь: "Как вообще такое можно написать, если ты конечно не инопланетянин".Владимир Полев:
- А разве у французов не было ничего подобного? Или забыли? А зачем же оскорблять инопланетян? Говорят, они сделали нас такими. Вообще-то, образ В.И.Ленина на фото можно было сделать куда страшнее. Спорить же о работах Ленина в одном абзаце - право, непристойно.
* * *
* * *
НАТАША
- Нет в доме штангерцикуля, - утром горько констатировала жена. Раньше я, наверное, потух бы. Но теперь, когда уже больше полугода ни капли спиртного, как-то спонтанно решил узнать, что это такое. Конечно, гордыня не дала просто, по человечески, спросить у нее, а, заодно, и зачем он ей нужен. Тихо залез в интернет, но яндекс, подлец, тут же открыл почту, хотя я об этом не просил, и письмо Наташи Шлагбаум с фотографиями участниц конкурса Мисс Снежная Баба в бикини. Подпись информировала, что дело происходит в Новосибирске и мороз с ветром 20 градусов ниже сам знаете чего.
Наташа Шлагбаум на совете Всемирного Форума Холода настаивала на радикальных решениях.
- Я их зачем по всей стране собирала, - негодовала она, постукивая себя по лодыжке, обтянутой кожаным галифе, стеком, - чтобы они просто так час - другой на улице задом повертели, что ли?! Вы посмотрите, какие фигуры! Вот у этой, у четвертой, скажем. Сколько сил на нее ушло. Душевных. И физических. Если разобраться, физических больше. Как в жаркой молодости... Да что говорить. Предлагаю их в последний час Форума облить холодной водой на фоне снежных экспонатов...На тот же час... Ну, или, другой. На два, короче. Иначе смысла нет.
- Нет, никто не спорит, Наташа у нас креативная женщина, - не спеша раскурил трубку Председатель Форума Роман Всеволодович Тасс-Оол, - я сам, лично, за. Тем более, интернет взорвался. Вот, цитирую, Ольга Вячеславовна пишет, (он пустил большую струю ароматного дыма), кандидат филологических наук : «Нашим сибирячкам похую имороз», все слитно. Наверное, всю ночь перед этим Джойса читала. Все так. Но ведь найдутся и противники таких перфомансов. Прокуратура, начальник областного УВД...Опять начнутся упреки, подозрения. Надоело, знаете ли. Искусства нашего они не понимают, да и не поймут никогда. Чего метать бисер...
- Да я что...Мое дело предложить. Тем более, что никаких других конструктивов пока не прозвучало, - немного обиделась Наташа.
- А чего изобретать велосипед, - мудро и тихо сказал Председатель, - давайте, как всегда... Небольшой мобильный бордельеро...
- Вот сколько вас знаю, Роман Всеволодович, не перестаю удивляться традиционности вашего ума. Причем, ведь сами в этот бордельеро еще ни разу не сходили. Хорошо, согласна. Но только тогда бордельеро в снежной иглу!
Тасс-Оол кивнул. Вот он-то как раз знал все наперед. Он знал, что Наташа ночью улетит в столицу на протестные манифестации. Он знал, что снежную иглу этой же ночью осквернят, а потом, как собаки задними лапами, разрушат апологеты «Ну и хрен с ними со всеми», новосибирские байкеры. Что девок уже выписал себе нефтяник одной недалекой области. Он даже знал, что это были его последние деньги, после которых нефтяник повесится, а его старшая дочь, Инна, подружится с профурсетками, и станет через время у них бандершей. И они с триумфом объездят всю страну. Знал, но молча кивнул - «я все сказал». Тасс-Оол никогда не настаивал на трагедиях, но и не делал попыток избежать их.Моя душа была на стороне одного человека. Мы с ним незнакомы, но я всегда сочувствую гонимым. Что ж здесь такого! Справедливо воскликните вы. Все к этому стремятся. Это так. Но вот жена, страдающая от невозможности осязать в своей руке сейчас же, сию минуту, штангерциркуль, на какое-то мгновение отошла от этой великой гуманистический традиции. Она копалась в счетах и угрожающе бормотала: «Я знаю, куда делись 100 долларов. Ты отослал их этому сладострастному паршивцу Стросс-Кану! Он лишил девственности горничную в отеле «Риц»! Ты думал, не замечу!»
- Да, - упрямо сказал я, - мы с моим другом Романом Тасс-Оолом твердо решили помочь этому человеку. Стросс-Кан, это тебе не какие нибудь засранки с мешками на головах. «Пусси райт»… Кстати, на Чукотке наши геологи такие мешки с прорезями чукчанкам надевали перед еблей. По их версии, предохранялись. Балаклавы! Наконец-то этот надежный метод докатился до Москвы. И даже ты не сможешь этому помешать.
- Чему? - Потрясенно спросила жена.- Пусть та, ненасытная афроамериканская чернокожая негритянка, в отеле «Риц», подавится моими деньгами.
- Да не моими! Не моими! Нашими!- Надо повесить парочку этих наших, - кричала Наташа на своем митинге, - да нет, что парочку. Надо сотню повесить на столбах вдоль проселочной дороги!
Сразу после этих слов треть лидеров незаметно слиняла. Остались только те, кто был повязан финансовыми обязательствами. Но и им стало как-то тоскливо. Кому же охота сидеть несколько дней в паршивой и холодной кутузке. Парни попытались незаметно оттереть Наташу на трибуне. Это было глупо. Наташа, высокая, стройная, сексуальная, затянутая в кожу, била их по головам и плечам своим стеком, и кричала: « Я Наташа Шлагбаум! Я Наташа Шлагбаум! Посадим продажное правительство в ледяные ванны! Каждого! Голого! По одиночке! А меня еще должны изнасиловать в темной камере 108 отделения! Президента в тундру! Голого! 120 километров без каюра! Голого! В упряжке только хаски и Пусси райт! С одной палкой в руках! Гэть сатрапа! Голяком!» Поскольку все присутствующие хотя бы на мгновение представили себе наташины желания, было принято политическое решение митинг прекратить. Но Наташа еще долго стояла перед разбредавшимися охреневшими зрителями.
- Я буду с вами до самого последнего человека, - никак не могла угомониться Снежная королева. Хотя Наташа знала, что говорила. Последний человек, обычно, давал ей пищу, кров, и так, по мелочам. Иногда она задумывалась: может это и есть наша национальная идея? Конечно, многое зависело от контекста. От того, каков он был, этот последний человек. Вся надежда была обычно на его ментальность и свою харизму. Правда, я не знаю, что это такое. Решайте сами. Может быть, просто судьба у человека такая.
Она набрала Тасс-Оола.
- Какие-то они здесь недоделанные все, - жаловалась милому другу,- то ли дело наши, сибирские. Кстати, как они там?
- Да ничего. Вот, сидят, тебя дожидаются.
-Голые, надеюсь?
- Ну, Наташа. А какие же еще!
- Ну - ка включи громкую. Включил? Девки! Подъем! Айн! Айн, цвайн, драйн! Айн! Айн, цвайн, драйн! И чтоб любое желание Романа Всеволодовича...А то скалку заведу. Маршировать еще двадцать минут. Конец связи.- А недавно в центре мальчишка пропал. Восемь лет. Показывали, пухленький такой, ай я яй, цыпа, а не мальчик, - волнуясь, говорил Наташе Тема Гусев, высокий кудлатый молодой мужчина. Это был последний человек.
- Считаете, тоже Президент? - Сурово спрашивала Наташа.
- Ну а кто же еще?! - Снисходительно отвечал Тема.- Его работа.
- Да зачем?
-Наташа, ну вы там в Сибири темные. Давно известно, едят они их, у себя, в Кремле. Такие вот традиции и вкусы. Чтоб я так жил.
- Да ну вас, Тема. Шутки дурацкие.
- Шутки. Какие уж тут шутки. Хорошо, не верите мне, но блогу - то моему верите?
- Блогу? Да, ваш блог не врет, это правда. Так они каннибалы?
- А то. А вкусные, наверное, младенцы, - как-то мечтательно и гнусно сказал Тема.
- Наверное. - Рассеяно ответила Наташа. Но через секунду переспросила. - Что?! Ах ты сучок вонючий!
Наташа била стеком и гнала Тему до метро Маяковская. Дальше его узнали в лицо патрульные полицейские и одобрительно продолжили уморительную забаву. Наташа, чуть не плача, медленно побрела одна. Душа ее разрывалась от противоречий. В глазах, натурально, стоял голый Президент, на руках у него сидел белокурый младенец. Мальчишка был одет в дореволюционную матросскую форму, на ленточке бески была надпись «Яхта Штандарт». Время от времени он нюхал какой-то белый порошок, сильно кусал Президента за нос, до крови, отплевывался, и орал противным голосом : « Бульна?! А пошто ты, пес, нас, младенцев, в Америку не пускаш!» Впереди, в груди Президента плескались тоска и мука .Сзади седая старушка тыкала его зонтиком в ягодицы и подбадривала скрипучим голосом мерзкого огольца : «Пфуй, Альеша! Ми не есть настоящие шпиены! Ми есть ненастоящие шпиены!» Ее язык был очень похож на нее. Внешне. А, пожалуй, и внутренне.
Наконец Наташа остановилась и спросила у прохожего: « А где тут у вас 108 отделение?»В ушах набирала крещендо джазовая композиция Полины Умрикуст. Но, собственно, слышал-то ее я один. Жена искала в интернете магазин по продаже штангециркулей. Полина взяла верхнюю ноту. Я встал, чтобы не случилось стенокардии.
"Что?» спросила жена.
«Думаю, существуют все таки биологические андроиды. Иначе, чем объяснить феномен голоса Полины?!»
«Ну да. - Ревниво и необъективно сказала жена. - Эта шалава похожа на субъекта внеземной цивилизации. Зад висит...»
«Но как висит!»
«Эх. - Вздохнула жена. Потом заложила два пальца в рот, свистнула вполне приемлимо, хотя я это делаю лучше, и заорала. - Выводи - ка, леший, девок, пусть покажут кой-чего!»
Назавтра был юбилей певца и трубадура, написавшего эти бессмертные строчки, и жена пошла готовиться к торжеству, умащивать себя маслами- ароматами.Наташа, сидящая в комфортабельной камере 108 отделения, услышала этот внутренний свист, сбросила с коленей юного корнета, тьфу, прости Господи, выводящего старшего прапорщика Кобляду, смахнула бедром прильнувшего к глазку в ожидании пип-шоу замначальника СИЗО Гамлета Кукурия, и уже через мгновение возглавила группу обнаженных девушек из Новосибирска. Бикини те сняли где-то по дороге. Поэтому кто-то из них уже в полном праве сделал замечание Наташе: « Ты бы, мать, разделась, что ли. Ведь сейчас с контактерами встречаться будем. Не поймут». «А мне по хрену». «Ну ладно, потом не говори, что не предупреждали». «А чо тако?» «А то, што сожрут и не подавятся. Контактеры же. С другими мирами дело имеют». «Вы чо, атеистки, чо ли?» Девки молчали. «Свинство како, - пробормотала Наташа и начала сбрасывать одежку, - раздевайся, одевайся. Прямо как в жаркой молодости, в комсомоле этом злоепучем... Контактеры эти...Нет, ну точно, атеисты поди...Так, а где хоругви?! Твою мать, космополитен хренов, я спрашиваю, где хоругви?! Чо, чо? Вот горя вы еще не видели. Че это за ход без хоругвей! ». «Че мать ты там все время бормочешь?» «Не бормочу. Моя аналитика идет прямо на стол Президенту. Я еще вас, блядей, спасать буду. Такова социальная реальность начала века. Явление типичное и однообразное. Сто лет назад то же самое было». «Ты то откудова знаешь». « Знаю. - Отрезала Наташа. - Ты думаешь, кто тогда смену вех инициировал»? « Кто»? «Да ты посмотри на меня, шалава малолетняя». «А. Ну, понятно. А так-то больше тридцатника не дашь». « Конечно, не дашь. - Довольно улыбалась Наташа. - Кровь-то молодит, или как, а?» «У тебя така кровь?!» «Ну, не только у меня. Вы что ж думаете, все эти конкурсы, форумы, просто так затеваются? И у Председателя, да еще у десятка всякой своры. Э, погоди, ты чо, обиделась, чо ли? Нет, вы поглядите на нее. Я, значит, вожусь с вами, силы свои молодые на всякую херню трачу, а они обижаются. Ну, поделится кака-никака Акулинка, или Кульсаринка, своей молодой жизнью, и чо? Это ж тебе не Васяток жрать. Эстетика доминирует. Нет, ну вот ты сейчас у контактеров - то спроси, как это все в космическом масштабе. Тьфу, никто ниче и не заметит. Это ж не 19 век, скалкой там, або поленом. Или вообще мордой в раскрытую печку. Красота! Да. Ниче такого давно уж нет. Хотя, я тебе скажу, девонька, иногда бы и не помешало. Я вот тут с одним гауптштурмфюрером виртуально общалась, так он только головой качает. Говорит, без нового порядка никак не обойдемся. Так они и тогда говорили, что красота спасет мир. Только она у каждого своя. Ладно, чой-то я лишнее тебе раскрываю. Из государственной аналитики. Хотя, все равно ни хрена ведь не понимаешь. Вон, гляди, уже контактеры показались.
-Да что вы заладили, контактеры, контактеры, - вышел вперед от группы мужчин маленький, толстый и лысый, - обыкновенные мы депутаты. Пришли вот на встречу со своим избирателем.
- Ну, раз пришли, так раздевайтесь. - Приказала Наташа. - Хотя, все это как-то странно. Мы - то ведь готовились к неземному контакту.
- Ну и че, - облизал губы толстый, - подготовились?
- А сщас узнаешь!
Спас депутатов от всяческого стресса и истощения мудрый Председатель Тасс-Оол.
- Поглядите на меня. - Укоризненно произнес Роман Всеволодович. - А ведь я тоже мужчина.
- Да ну ладно...- начал было один из депутатов, и тут получил удар кулаком в ухо. - Да я и не сомневался. Но вот женщины обиду держат.
- Так. Давайте их всех в мою личную иглу. Всех! Все стадо! Хотели неземных контактов?! Получайте. И предъявы уже не прокатят!Долго еще стоны, один протяжный крик - вундебар! - радостные ритуальные заклинания - цо! цо! – гордые манифесты : «мой народ никогда не будет пользоваться презервативами», и глухие проклятья из Председательской иглы метались по заснеженной равнине, поднимая настроение у местных. Они гордились Председателем, фактом его рождения на их территории. Ну, или, почти на их. Рядом совсем. А как похожи! Как-то Президент решил приземлить свой белосиний лайнер в этом городе. Но на полосе стоял бульдозер. Летчики попросили убрать машину. Иначе как приземлить лайнер-то? А так вот и приземляйте, грубо ответили им диспетчеры. Пусть с парашютом прыгает. Или без. Все о кей, сказал Джон, пролетая мимо девятнадцатого этажа без парашюта. Пилоты в трансе. Боятся начальнику о беспределе доложить. Ну, тут и вспомнили о земле кочевников, с бесшумными стаями коршунов в небе. Я же говорю, рядом совсем. Но на полосе стоял бульдозер... Короче, не судьба. Председатель, который в молодости был контактером, специально интересовался этим у жителей Дальней планеты. Они подтвердили склонность построения нескольких колец Юпитера к такому развитию событий. «Пусть еще спасиба скажет...» Впоследствии, слоган стал алгоритмом жизни Президента. В принципе, моя жена могла бы у него поинтересоваться, где выгодно и быстро можно купить штангерциркуль. Но у него же какая свора вокруг! Так ничего по человечески и не спросишь, все переиначат. А штангерцикуль позиционируют как запал к водородной. Знаем мы эти штучки! Сплошная поножовщина. Ладно. Что-то я куда-то не туда. Просто иногда жалко его становится. Вот был бы Сталин, ну, или Гитлер, тогда не жалко. Тогда гордость и радость бытия. Недолгого, правда. И это...пайки не всегда вовремя. Но щелчок в башке и энтузиазм, они все перекрывают. Иногда возьмешь «шмайссер» и от бедра - Ленина, Сталина, Гитлера, Карла Маркса, Энгельса... На Никиту пули жалко. Вот те же кочевники его преспокойно ножичком бы приладили. Тьфу ты! Что, снова поножовщина?! Хорошо. А если, опять же, штангерциркулем? Так. Подожди, Наташа. Автор просто устал. Пусть солдаты немного поспят. Слышишь, Наташа, поспят. Боевая подруга. Дождешься, когда нибудь прямо на тебе засну. Так что не доводи до греха...Дождалась. Довела. Заснул. Но успел предупредить - ча.
Ча в переводе на Европу это вуаля. Вроде как - все! Все! Сделал дело, гуляй теперь по буфету. Ну а тут контекст стремный. Сделал, не сделал, успел, не успел... или успела, не успела, - это одной ей, одной Наташе, ведомо. И ча иногда как приговор звучит. И она больше, говорит, на это последнее бормотанье, на ча, обиделась. Даже, говорит, полярные летчики себе такого не позволяли. Ну, это, может, и не позволяли. А как застрянешь с ними по погоде в условиях полной полярной ночи на острове Средний в Ледовитом., так, натурально, дальше потом без штанов летишь. То есть, в штанах, но они уже не твои, они уже у тебя в долг. Конечно, по другому к брюкам начинаешь относиться, когда они в штосс проиграны. Небрежно, кое как. Что тебя, как личность, не красит. Доходит до того, что вернувшись на материк, пилоты отказываются от выигрыша. Дескать, рванина. Да не рванина - судьба. Напоминание, мементо море. Когда обладаешь этим знанием, уже как-то не до брюк. Аллах с ними. Жизнь становится совершенно другой. Вот девки, вот че они голяком по Сибири шастают?! Однако дюжина, если с Наташей. И ведь никто этого не знает. Даже они сами. И это незнание, как победа, которая постепенно превращается в поражение. То есть незнание незаметно становится знанием. Мудрено? А повертись в их стае, повертись. И все уже покажется такой мелочью. Кроме, конечно, французского нижнего белья, которое они во множестве баулов за собой таскают. И жизнь за эти баулы отдадут, если понадобится. И не будут при этом кричать за Родину, за могилу генерала Лебедя. Молча отдадут.
-Зачем ты врешь самому себе, - вполне спокойно вступила в незримый и неслышный переклик душ жена, - девчонки, штангерциркуль...Сколько слов, какая искусная маскировка! А ведь все знают...ну, все, кому надо, что штаны - это жирная точка. Ведь была до этого проиграна крупная сумма долларов, скрупулезно и со жлобским затяжным вздохом собираемая на мою новую норковую шубу. И теперь ты удивляешься, чего это меня тянет в наташину стаю. Да ходить не в чем стало, вот и тянет. В костюме Евы гопака сбацать. Пожелать царства небесного незабвенному ( тут ее побелевшие пальцы отчаянно сжали спинку стула) генералу Лебедю...В конце концов, отдаться Председателю...
- Да ты совсем сдурела, - страшно я на нее закричал, - ты же даже представить не можешь, что творится в его иглу!
- Не могу. Но хочу! Может, тогда, и изменится мое отношение к этому вашему несчастному Стросс-Кану.
- Ладно, - устало ответил я ей, - я постараюсь найти приличный штангерциркуль. Ведь в этом же дело, признайся?
В ответ помела чукотская поземка. Эти леди с Всемирного Форума Холода не дремали. И мое прайвеси их, похоже, не особо волновало. Но Наташа их научила всему. И Председатель даже не догадывался, что происходит во ввереной ему...Полина Умрикуст уже начала показывать весь диапазон. Спазм сжал мою грудь. Близилась развязка.Конечно, первой почувствовала неизбежный конец Наташа. Всемирный Форум Холода обостряет чувства и инстинкты. Здесь абстрактный гуманизм не проканает. Неизбежный поток должен быть могучим и неумолимым. Наташа, сняв лыжи, сидела у ворот царской конюшни и что-то шептала. Начал собираться народ. В толпе панически кружила ворона-непонятка: что это атаманша делает?! Отрядили делегацию. Мужики вернулись и сообщили: считает регентша. Чего считает - опять вопрос. «А она профилактику проводит в жизнь. Каждой девчонке из верной команды по восемь плетей назначила. Ну, вот и считает. Чтобы аккурат, значит. Не больше, но и не меньше. Нет, правильно все. Их, если не профилактировать, натерпишься потом. Беременности, болезни страмные, и не страмные, сюда плюсуй стервозность каждой из десятки. Что в сухом остатке? Ведь не разрешил Председатель на морозе холодной водой облить. Теперь вот хоть что-то предпринимает Наташа. Да и то, далек и долог ихний путь. Дай ей Бог здоровья», - крестились мужики. А рано утром заорал, как сумасшедший, петух, и через два часа хлынуло нестерпимое солнце.
- Ча, - попрощалась Наташа, надела лыжи, и пропала из виду. С ней пропали и девушки.Председатель сидел на полу моей кухни, поджав ноги по-кочевничьи, и трескал уже второй килограмм сала. Шматы он тоже отрезал по своему, традиционно, вострым ножиком у ненасытных восточных губ. Сало было выписано мной по интернету из Гуляй Поля. Но сначала я отправил туда жену, к своим махновским родственникам. Она быстро согласилась, так как тема ее диссертации была непосредственно связана с тачанками. По мнению жены, будущего кандидата исторических наук, ездить в них, и стрелять из пулемета, одновременно, было невозможно. В научном мире назревали скандал и сенсация. Жена настаивала, что тачанка это выдумка Семена Буденного, как и весь остальной бред, им рассказанный уже всему миру. Родственники кавалериста подали в Страсбургский суд. Но они не представляли, с кем связываются. И суд, и Первая конная, по удельному весу логики и интуиции, никак не могли сравниваться с ней. Тут вступали в силу иные законы. Это были законы Мироздания. И только космос... и уже только Божий суд, постановивший, что агностицизм, это ничто иное, как свинство, и уже только святые апостолы не побоялись набросать ей черных шаров на защите.
Председатель Роман Всеволодович Тасс-Оол спокойно прожевал последний шмат, вытер губы рушником, и сказал: «Наверное, в прошлой жизни я был украинцем.»
Я перекрестился. Он закурил ароматного табаку, и достал из под себя штангерциркуль.
-Зачем он здесь?
- Жена измеряет толщину вязальных спиц.
Пропищал мобильник. Наташа Гуркова сообщала, предупреждала, наказывала, звала, ругалась, сплетничала, интриговала, проклинала, соборовала (за мизер), сбрасывала в колодец вечности, пускала дурную кровь, просто кровь, судила людей судами , светскими и религиозными, расстреливала, миловала, кашляла, выпускала на морозе изо рта теплый пар, звала к гражданскому неповиновению, плакала от умиления от этих радостных и до недееспособности светлых лиц, чертоломила у ворот Думы, порола, клялась на шпицрутенах, называла сестрой Конституцию, грела кого-то женским телом, садилась с размаху задницей на радиостанцию, посылавшую в эфир SOS, а потом спасала чьи-то тела и души...
Председатель положил штангерциркуль на место, и тихо вздохнул: «Эх, Русь»Роман Тас-оол:
- Андрюха, ты фонтан, которому проектировщик забыл приделать кнопку "выкл."- Ну, теперь уж поздно. Поздно, Маша, я Дубровский!
* * *
Мой друг.
У Романа много всяких достоинств.
Иногда он берет специально для этого припрятанную рогатину, и стремится "пойти на медведя".
Но о состоянии, названном мной деликатно "пойти на медведя", обычно знают заранее и медведи, и окружающие.
Кончается столом переговоров.
Шучу.
Чтобы Рома пришел в такое состояние, не знаю, что надо сделать.
А лучше - не делать этого.
Потому что потом строй все по-новой.Helen Jones:
- А я , прочитав ваш рассказ, решила, что имя - плод вашей фантазии.
ПРОДОЛЖИМ
"Тува ленива, осторожна
Все так.
Огонь бубновый...
Значит, можно:
В долине есть веселый мак".
Ничего не меняется. Ни степь, ни люди. "Преследуемый градом пуль, ни одна из которых и на этот раз его не задела, Унгерн метнулся прочь. Белая кобыла стремительно взлетела на вершину холма и унесла своего седока назад, в долину, все еще погруженную в глубокий мрак". "САМОДЕРЖЕЦ ПУСТЫНИ" Л.ЮЗЕФОВИЧ. "Род проходит, и род приходит, а земля пребывает во веки" . КН. "ЕККЛЕЗИАСТ" гл.1.* * *
ТАНКИСТЫ! ВСЕ, КТО ХОЧЕТ ПОЧИТАТЬ ИНТЕРЕСНЫЕ ТЕКСТЫ, ПРОШУ НА "ПРОЗА.РУ" -
КЛИКНУТЬ "АНДРЕЙ СОКОЛОВ-СЛОВО" (ЗАСТАВИЛИ ДОБАВИТЬ К ФАМИЛИИ ПРИСТАВКУ. ТАМ ЭТИХ СОКОЛОВЫХ ТЬМА).* * *
Звоню в учреждение районного масштаба. Спрашиваю, кто из специалистов может ответить на мой вопрос. Мне отвечают:"Этим занимается товарищ Берензон".
"А можно товарища Берензон?"
"Товарищ Берензон вышла. Звоните позже".
Через час : "Товарища Берензон..."
"Вышла".
Через два - вышла.
Через три, четыре, через пять звоню и думаю только об одном - не перепутать фамилию. Не назвать товарища Берензон товарищем Робинзон.
Наконец мне говорят: "Сейчас".
Милый женский голос тянет в трубке: "Алле".
Я тупо спрашиваю: "Товарищ Робинзон?!"
В ответ гудки. Жду час, перезваниваю: "Можно товарища Берензон?"
"Товарищ Берензон вышла".
Я перестал искушать судьбу. Забыл этот номер. Ниже художник изобразил мою покорность коварным обстоятельствам.* * *
Владеть подсознанием стоит научиться. Но, как мне кажется, тут еще неплохо подключить всю чувствительность, на какую ты способен. И манипулировать ими в свою пользу. Конкретно. Я уже лет 8 вообще не курю. Начинал, можно сказать, в детстве. Но вот решил бросить, и придумал себе, что меня тошнит от курева. На деле это происходило так: я гляжу на сигарету, и думаю, что мне сейчас станет плохо. У меня заболит голова. Меня будет тошнить. И, постепенно, центр удовольствия куревом в мозгах превратился в центр тревоги. А потом наступило равнодушие - организм просто забыл, что это такое.
P.S. Жена предлагает применить методу по отношению к алкоголю. Но я не согласен. Нельзя злоупотреблять рискованными психотреннингами. Хотя, в одной ранней вещи я, примерно, нафантазировал на эту тему. Там у меня герою один старичок-боровичок прижигает мочку уха, и тот перестает пьянеть от алкоголя. Но зато напивается чистой водой. Это жизнь, ребята.Лилу Букашкина:
- А я после одной операции(почикали после аварии) получила запрет на алкоголь и строгую диету. После отмены запрета выпить не хотелось, и я не пробовала даже вкуса года 3. Потом снова вошла в колею. Щас думаю: как хорошо было! И умела прекрасно веселиться и быть своей в компаниях, и голова на месте.... Терпеть не могу состояние опьянения как таковое, оно меня раздражает. я его почему-то полностью осознаю, даже в хорошем градусе, и раздражаюсь ))).
P.S. С Николаем полностью согласен - не расстанусь с коньяком, водкой, виски, шампанским, винами, пивом. Буду вечно. Главное в этом деле некоторая доля силы воли и правильно вычисленный временной вектор. Правда, тут есть одно "но". Боженька, он все видит. Может прекратить в любой момент, и меня не спросит. Р.Р.S. Лиля. Лет 15-16 назад тоже перенес длинную операцию, 6 часов. Года два не пил, потом, как и Вы, постепенно начал. И ниче. А доктор (мой приятель, правда), куражился "Низзя. Никогда низзя!"Лилу Букашкина:
- Мой доктор сказал через полгода после операции: употребляйте!
Я сказала:
- А можно, я не буду?
- Почему? Употребляйте, можно уже,
- Да неохота, спасибо, мне понравилось.
- Ну, как хотите. Но можно. :)))))* * *
Рылся в архиве, искал одну занятную фотографию, и случайно попался на глаза этот текст. Название придуманной мной в 2000 году телепередачи, увы, несостоявшейся. Почему конкретно, уже не помню. Вроде, всем она тогда понравилась. Презентовать ее у теленачальников взялся Леша Симонов, но, спроси его сейчас, почему не получилось - не вспомнит и он. Ну, Бог с ней. Выложу первый и последний текст. Идея проста, как трава: найти ньюсмейкерам двойников и разыгрывать вовсю скетчи. Гулять по буфету. Что-то подобное когда-то было на телевидении Германии. Там, правда, показывали двойников известных людей в простых житейских ситуациях. Здесь же все происходит на заседании какого-то важного правительственного органа.
х х х
ПУТИН (тогда премьер): "Так, господа, позвольте вам представить - министр, а, по совместительству, американский пособник..."
РУШАЙЛО (тогда министр вн. дел): "Позвольте выйти застрелиться?"
ПУТИН: "Значит, так: сидеть, молчать и слушать. А то - стреляться... Вы бы еще про яд вспомнили...
РУШАЙЛО: "Да откуда яд у министра внутренних дел?!"
ПУТИН: "А в Госдепе выдали. На случай провала. Там, наверное, очень довольны вашей операцией с Бабицким (АНДРЕЙ БАБИЦКИЙ - скандальный журналист)."
РУШАЙЛО (стонет): "Это же не я. Это меня замы подставили..."
ПУТИН: "Своих-то не надо парить. Лучше объясните, как из предателя национальных интересов вы умудрились сделать национального героя?"
РУШАЙЛО: "Позвольте все же выйти застрелиться?"
ПУТИН: "Стреляться будете, когда меня президентом из-за ваших штучек не выберут".
ПРИСУТСТВУЮЩИЕ НАЧИНАЮТ ВОЗМУЩЕННО ГУДЕТЬ.
РУШАЙЛО (СКВОЗЬ ГУЛ): "Клянусь, выберут. Один только вверенный мне личный состав..."
КАСЬЯНОВ (В СТОРОНУ): "Может, ему врача вызвать?"
РАЗДАЕТСЯ ХАРАКТЕРНЫЙ И ХОРОШО УЗНАВАЕМЫЙ ГОЛОС ИЗ ДИНАМИКА: "А пускай стреляется, понимаешь! Россияне только рады будут, когда этот бабай Богу душу отдаст..."
ОТ НЕОЖИДАННОСТИ ВСЕ ВСКАКИВАЮТ И СТОЯТ. СИДИТ ОДИН ПУТИН. КАМЕРА ПОКАЗЫВАЕТ - ОН, ОКАЗЫВАЕТСЯ, ПРИСТЕГНУТ К СТУЛУ АВТОМОБИЛЬНЫМ РЕМНЕМ БЕЗОПАСНОСТИ.
ПУТИН: "Борис Николаевич, ведь как задумано было: Бабицкого за его репортажи наказываем, но по закону, заодно и "Свободе" на ... на... на хвост наступаем. А они... Обменяли своего на своих, в тюрьму его сунули, паспорт новый выписали..."
ГОЛОС: "Эх, сколько уже мной говорено было: не трогайте вы свободу слова. Слушайте старика, он дурного не посоветует. Ну ладно, пойду я. Чё там за шум?! Ох, нашли, понимаешь, ведьмы, заначку-то... Вот оно, ваше МВД... никого на них, на женчин, управы нету, понимаешь..."
ЗВУК В ДИНАМИКЕ ПРЕКРАЩАЕТСЯ. ВСЕ САДЯТСЯ. ПУТИН УКРАДКОЙ НАЖИМАЕТ КНОПКУ И РЕМЕНЬ БЕСШУМНОЙ ЗМЕЕЙ УПОЛЗАЕТ В ГНЕЗДО.
ШОЙГУ (СНАЧАЛА ПРО СЕБЯ): "Причем здесь бабай?! (ПОТОМ - ВСЛУХ): Может, избрать его президентом Тувы досрочно?.."
КАМЕРА ПОКАЗЫВАЕТ ВЦЕПИВШИЕСЯ В СТОЛЕШНИЦУ ПАЛЬЦЫ РУШАЙЛО.* * *
Сергей Майоров вывесил у себя на страничке высказывание Джулии Робертс в журнале "Эсквайр". Умно, но вызывает обратный эффект. Хочется все бросить, найти Джулию, сесть рядом, поговорить.
Ну, и так...
Понимаю ваш скептицизм.
А вдруг?!"Вообще-то любой нормальный человек должен пропускать мимо ушей все, что я говорю. Никогда не понимала, почему мнение звезд по любому никчемному поводу так интересует людей. Сотни актеров рассказывают о том, что они думают о политике, религии, об этом и о том. И все их слушают так внимательно, как даже евреи Моисея не слушали".
* * *
Наверное, не так много людей в стране может твердо сказать: я точно знаю день, когда для меня началась перестройка. Автор этих строк может – причем не только в эмоциональном плане, а конкретно, с подтверждающим документом – 15 апреля 1986 года. Документом служит пожелтевший экземпляр газеты «Советская культура», вышедшей в этот день со статьей Евгения Александровича Евтушенко под заголовком «Личное мнение».
Это был прорыв, один из первых прорывов гласности, без которых никакой перестройки конечно бы не было. Джина выпустили из бутылки. Но выпускали долго, неохотно, лишь когда товарищи большевики поняли: надо помаленьку уступать, иначе дело грозит стать совсем скверным. И первыми пошли на уступки самые «рьяные», я бы сказал, оголтелые, коммунисты. Но это, как оказалось, была лишь маска. Под ней самые циничные. Впрочем, обобщать не буду, но у нас в редакции, все обстояло именно так.
Вот к такому господину, секретарю парторганизации газеты, я давно приставал с идиотским, по тем временам, предложением. Сидели как-то, выпивали вечерком, в отделе коммунистического воспитания и марксистско-ленинской эстетики, ну я и озвучил давно вертевшуюся в голове идею: давайте, дескать, закажем что-нибудь Евтуху. Секретарь, сидевший рядом, презрительно скривил узкие губы и промолчал. Намек на то, что закусывать надо. Закусывать по молодости я не любил, потому продолжил тему. Секретарь так же молча допил коньяк и ушел. Но меня зацепило…
С тех пор, где-то раз в неделю, я заходил в его кабинет, находил в столовой, встречал в коридоре, сталкивался перед входом в редакцию и, стараясь глядеть в сторону, чтобы не рассмеяться, неизменно предлагал: ну давай, закажем что-нибудь Евтуху… Он быстро и молча уходил от меня. Вся редакция уже потешалась над этим довольно мирным идеологическим поединком. А зря, между прочим…
Но вот подула поземка гласности, и все потихоньку начало вставать с ног на голову. И наступили тот день и час, когда я, чертыхаясь про себя, отвечал на десятки писем из скопившейся за месяц моей редакционной почты, а Бог в это время готовил подарок не только мне, но и всей пока еще потенциальной демократической общественности. В кабинет зашел секретарь, довольно, кстати сказать, молодой человек, и, ковыряя спичкой в зубах, спросил: «Так что ты там насчет Евтуха говорил?» И в уме, и в чувстве юмора ему не откажешь. Одним из первых вычислил вектор неизбежного уже движения. И отнесся к этому вполне мирно, как к стихийному бедствию. Единственно, против чего гласно возражал впоследствии, так это против закрытия знаменитого распределителя продуктов на улице Грановского. Самое больное, значит, место было…
На следующий день, в субботу, я позвонил Евгению Александровичу. Мы долго не могли понять друг друга: поэт был сильно пьян. Но в какую-то минуту сознание прояснилось, и он, довольно четко, переспросил: «Послушайте, я не ослышался? Вы, работник газеты ЦК КПСС, предлагаете мне написать авторскую статью «Личное мнение»? Да вы хоть представляете, что я в ней напишу?»
Я сказал, что именно на это и надеюсь. Он попросил перезвонить ему завтра. Я понял, что так и надо сделать. Впрочем, все это было уже делом техники….
Хотя статья проходила не так-то просто. Начальство, скрепя сердце согласившись на рискованный, по их мнению, эксперимент, инстинктивно хваталось, читая абзацы, за пистолет. Но не тут-то было – Евгений Александрович, человек быстрого ума, да и тертый именно в таких делах, мгновенно разобрался в ситуации. Любопытный момент: Альберт Андреевич Беляев, тогдашний главный редактор газеты, в свое время трудясь в отделе пропаганды ЦК КПСС, «работал» с поэмой «Братская ГЭС». И Евгений Александрович в кулуарах с удовольствием рассказывал, как Беляев настаивал на том, чтобы в поэме появилась «хоть строчка о руководящей роли коммунистической партии в строительстве ГЭС». «Ну и что, вставили»? – спрашивали мы.
- А куда было деваться, - со вздохом говорил Евтух. Но тут же вскидывал глаза с неестественным блеском. – Но теперь этот номер не пройдет…
И слово он держал. На моих глазах Евтух взял полосу с вымаранными абзацами у заместителя главного Дмитрия Мамлеева, и демонстративно порвал ее.
- Или идет так, как есть, - говорил он бледному, как полотно, Диме, уже не переставая сосущему валидол, - или снимаю статью…
И почему-то добавлял: «И чтобы вы, со своим корпоративным мышлением, больше никаких правок без моего согласия не делали…
Деваться им было некуда: главный в первый же день, подстраховываясь, рассказал о будущей статье Егору Лигачеву, тот дал добро, видимо, считая Евтушенко человеком полностью лояльным, и Дима испуганно соглашался со все больше наглеющим поэтом.
Статья вышла чеканной, как будто вырубленной из камня. Речь шла, естественно, о праве людей на личное мнение, о возможности озвучивать его, не боясь последствий. Евгений Александрович, наглядевшись на наше, деморализованное его напором, руководство, писал: «Гласность немыслима без драгоценного права ненаказуемого личного мнения». О перестройке там не было ни строчки – просто еще и понятия такого не было.
На сигнальном экземпляре газеты он «вырубил»: «Дорогому Андрею Соколову – моральному соавтору этой статьи, с огромной благодарностью за боевое товарищество». А предисловие к «Личному мнению» написал тот самый парторг. Написал, как всегда, блестяще, были там такие слова: «Время сейчас такое, что и слово – своевременное, емкое, концентрирующее дух времени – становится социальным, гражданским действием». И опять угадал: скоро СМИ стали играть в нашей жизни чуть ли не главную роль, стоит только вспомнить, что творилось в те годы у стендов с «Московскими новостями», разоблачения «Огонька», да и сама «Советская культура» постепенно превратилась просто в «Культуру».
Так началась моя дружба с поэтом. Сначала она носила только творческий характер. Теперь, когда возникали проблемы в еще пока советском искусстве, я звонил Евгению Александровичу, излагал суть, он писал текст. Так мы вытащили с полки фильм Александра Аскольдова «Комиссар», помогли «Плюмбуму» Вадима Абдрашитова, воскресили имя писателя Платонова, в общем, натворили немало славных дел. В газете он стал «Священной коровой», ему разрешали практически все, и мы, что называется, «гуляли по буфету».
Где-то через полгода, в конце августа, он позвонил мне и предложил поехать в Карелию, на фольклорный фестиваль, назывался он, дай Бог памяти, «Кижские белые ночи». Я, тогда еще и не подозревавший об истинных причинах этой поездки, спросил, чего это вдруг его заинтересовали именно эти ночи. В ответ Евтух как-то замялся, потом сказал, что это инициатива его друга по Литинституту Марата Тарасова, местного поэта.
Как-то все это странно звучало. Уже немного узнав прославленного, популярнейшего поэта, я не удивлялся, когда он отказывался поехать, ну, к примеру, в Канны. Некогда – и все тут. Нормальный советский человек в Болгарию, как в рай, ехал, а этому некогда… Ну, у богатых и знаменитых, как известно, свои привычки.
А по Москве вовсю гуляли слухи: английская жена Джан изменила Евгению Александровичу с грузином по имени Юра, произошло это на его даче в Абхазии, и так далее, и тому подобное…
Главное оказалось правдой: и то, что грузин, и что Юра, и жену, негодяй, увел. Естественно, Евгений Александрович был, мягко говоря, в дурном настроении. Мы встретились утром в аэропорту «Быково», он, в немыслимой кепке из разноцветных клиньев, оранжевой рубахе и огромных черных очках, хмуро кивнул мне и спросил: «А что ты там делать будешь?»
Но и к таким поворотам я уже был несколько подготовлен. Не обижаясь, да попросту и не обращая внимания на вопиющую бестактность, я ответил, что дело всегда найдется. Он еще раз хмуро кивнул, и мы пошли на посадку.
Встречали нас Марат Тарасов и Лева Левинсон, детский поэт. Черная «Волга» подъехала к трапу, и Марат, в то время первый секретарь местного отделения союза писателей, долго извинялся, что «Чайка» из Совета министров был в этот час кем-то занята.
- Ну, это мы вряд ли перенесем, - чуть-чуть развеселился Евтушенко, - хотя возвращаться, конечно, накладно.
Мужики успокоились, и мы поехали в гостиницу. Дальше лично для меня все было прекрасно – сервис Марат устроил примерно на том же уровне, где-то между черной служебной «Волгой» и единственной на весь Петрозаводск министерской «Чайкой». Да и в Евтух, по-моему, был вполне доволен.
Странности начались вечером, в ресторане, находившемся на первом этаже гостиницы. Сидеть рядом с Евгением Александровичем было просто невозможно. Он излучал такую массу нервной, порывистой, рваной энергии, что становилось не по себе. Я никак не мог понять, в чем дело. Да и карельские поэты тоже поеживались и также ничего не понимали. Евтух ронял бокалы, прерывал тост на середине, почесывался, ерзал и все время оглядывал зал – как будто кого-то ждал. Кого он мог ждать в столице Карелии, очутившись здесь в первый раз? Короче говоря, если бы он тогда попытался почесать своей длинной ногой за ухом, мы бы не удивились.
А его уже начали узнавать. Люди подходили, пытались познакомиться, выпить, поговорить… Евгений Александрович на них почти не реагировал, часто и лихорадочно выпивал, что тоже было непривычно, и опять вглядывался в сидящих за столиками людей.
- Андрей, можешь выполнить одно деликатное поручение? Взамен я скажу тебе, кто сдал нашим чекистам Синявского с Даниэлем.
- Да я бы и без того выполнил. А кто сдал?
- Американцы. Министр юстиции Роберт Кеннеди. Завел меня в ванную комнату, включил воду и рассказал, что это они информировали нас, кто печатался на Западе под псевдонимами. Все, теперь давай действовать.
- Да я что, отказываюсь, что ли? Делать-то что?
- Вон за тем столиком, видишь, девушки сидят. Вот та, справа, видишь?
Я видел. Хорошенькая, плотная девушка, с круглым лицом, большими глазами… И что?
- Слушай, как бы мне с ней познакомиться? Ну я сам не могу подойти, понимаешь же. Тут на полгода разговоров будет. Как бы ты ее за наш столик, а?
И из-за этого весь сыр-бор! Хотя, как потом оказалось, все было не так просто.
Конечно, я быстро вытащил девушку-карелку по имени Марина за наш столик. Сделать это было просто еще и потому, что все три девушки учились на филфаке Петрозаводского университета. Евтушенко они заметили давно, но подойти стеснялись.
Через полчаса мы уже сидели за столиком втроем – я, Марат и Лева. Я вообще-то слышал раньше о необузданной любвеобильности поэта, и все равно был немного ошарашен. А Марат с Левой только посмеивались, им было приятно, что Евтух так набросился на карельскую девушку.
Но ничего особенно не произошло. Евгений Александрович погулял с Мариной вокруг отеля, потом дал номер своего телефона в гостинице и попросил позвонить ему дня через два, не раньше.
- Почему через два? – спросил его я.
- А, - неопределенно махнул рукой Евтух, - в общем, через два.
И пошло-поехало. С утра газеты, телевидение, часов в пять выступление поэта, потом вчетвером шли в ресторан, и в середине вечера Евгений Александрович показывал мне очередную девушку. За это он поведал нам прелюбопытнейшие подробности борьбы за власть в Союзе писателей в текущий момент, рассказал о зарождающемся обществе «Мемориал», на которое он возлагал большие надежды, о телефонном звонке ему лично Горбачева, ну, и массу других потрясающих историй. По тем временам – исключительный эксклюзив.
Мы, наконец, поняли, что идет кастинг. Причем по одной и той же схеме: знакомство за столиком, прогулки при луне, телефон – «позвоните через два дня».
- Стоп, - как-то раз хлопнул себя по лбу Марат, - мы же в конце недели на двух яхтах по Онеге к Кижам пойдем, на фестиваль. Вот он и ищет себе подружку в путешествие.
Мудрый и опытный Марат в общем схватил суть, да не всю. Но об этом позже. А тогда мы быстро привыкли к этим психологическим экзерсисам Евгения Александровича, чем могли, помогали, деликатно помалкивали. Для него во всем этом был и еще один плюс – к двенадцати ночи, отправив девушку домой, Евтух мирно засыпал, а мы засиживались за горячительными напитками далеко за полночь. Потому утром было, ну что тут говорить, а ему хоть бы что, наматывал по раннему городу рысцой свои километры, и был здоров, как лось.
Выбор пал на Марину. Объяснять он нам ничего не стал, но, думаю, тут сыграло роль то, что она изучала филологию. То есть, хоть какое-то приближение к литературе. Довольным Евтух не выглядел, но и хмуриться перестал, ожил как-то.
Я шел в ресторан перед его выступлением в парке культуры, заказать столик на вечер. На подоконнике, в длинном сумрачном коридоре, сидел нахохлившийся парнишка. Он окликнул меня: «Эй, брат, не интересуешься?»
- Чем?
- Да вот, финка, - и достал из кармана куртки великолепную финку с наборной ручкой, в ножнах, - трубы горят, выручай.
Карелы вообще просты, как дети. Никогда не делают многозначительного вида, что есть, то и говорят. Иногда их честность, прямота и простота граничат с безумием. Хотя, конечно, в этот раз все было естественно. Финку я купил, сходил в ресторан, зашел к Евгению Александровичу. Перед выступлением он всегда немного не в себе, и сейчас сидел, смотрел на стенку, думал о чем-то. Я показал ему финку.
- Дай-ка посмотреть, - вмиг оживился поэт, - экая вещица.
Он долго вертел ее в руках, приспосабливал к себе на пояс.
- Эх, хороша, хороша финка…
Тут я не выдержал.
- Дарю, Евгений Александрович.
- Ну спасибо, дорогой, спасибо. Сейчас я тебе отдарок сделаю, погоди…
Он порылся в сумке и достал оттуда новенький, еще в целлофане, галстук, красного цвета с фиолетовым отливом. После этого мы, довольные друг другом, поехали на выступление. У входа в парк нас ждал Марат.
- Сегодня аншлаг, - сказал он, - человек шесть сидит…
- Какое внимание к моей персоне, - деланно удивился Евтух.
Тут дело вот в чем было. Имелся в виду не настоящий аншлаг (хотя он-то как раз всегда был), а сколько гебешников присутствует на выступлении. Вот сейчас был рекорд – шесть человек. Марат их опознавал безошибочно, был у него такой дар. Хотя, по моим ощущениям, некоторые из них приходили просто послушать стихи. Впрочем, кто их разберет, где у них кончается служба и начинается простой человеческий интерес…
В воскресенье мы ушли на Кижи. Евгений Александрович сел вместе с сияющей от счастья Мариной в одну яхту, наша компания во вторую. Плыли долго, но не нудно. Марат с Левой попеременно читали стихи, матрос наяривал на гармони, я всем наливал… Все время в каком-то тумане, в прямом и переносном смысле. Изредка туман уходил, и мы видели вторую яхту, стоящего на носу Евгения Александровича, весь вид которого говорил, что он не очень-то доволен происходящим на его корабле. Но делать нечего: при такой волне пересаживаться к нам было опасно.
В Кижах Евтух полностью окунулся в фестиваль, забыв о всем своем окружении. А фестиваль пел, плясал, и на русском, и на карельском… И везде Евгений Александрович был к месту, все были в восторге от его чтения и образа… Высокий, худой, с финкой на боку… Я собирал и ел морошку, Марат с Левой дорвались до читательской массы, словом, все были при деле, кроме Марины.
Она на острове как-то потухла. Евтух на нее никакого внимания не обращал, и поневоле Марина переключилась на меня. Так вот ходили по острову, собирали ягоды, ели, и разговаривали. Я осторожно спросил, как, мол, плыли-то… Марина со своим карельским менталитетом ответила, что скушновато ему было, час-другой поговорили, потом он замолчал, и молчал до самых Кижей, то есть почти сутки. И спал где-то на корме, а не в каюте, хотя бы около нее.
- Ну ничего, все образуется, - попытался утешить я ее.
- Что образуется? Так просто я даже Евтушенко не дам, - отрезала Марина.
- Дело хозяйское, - только и развел я руками.
Как потом выяснилось, он и сам-то не очень хотел. Тогда зачем все это было нужно? Чтобы поговорить пару часов с незнакомой девушкой, кругозор которой, ясное дело, ни в какое сравнение с евтуховским не шел? Что-то здесь не срасталось, и, когда оказались вдвоем, я его спросил об этом.
- Эх, не бери в голову, - как-то печально ответил Евгений Александрович. Но кое о чем уже можно было догадаться.
В Петрозаводск вернулись усталые и мрачные. Веселил всех только фотокорреспондент ТАСС по имени Семен. Кажется, делом всей его жизни стало одно – затащить Евтуха к себе на дачу, в поселок ХЛАМ – художников, литераторов, артистов, музыкантов. Убеждая знаменитость, Семен каждое второе слово произносил матерное, и как-то Евтух не выдержал.
- Ну что, Сеня, - мягко сказал он, - вот ведь и поселок-то у вас артистов и литераторов, а на языке мат-перемат. Вот я же, или он (поэт кивнул на меня), так почему-то не лаемся…
Семен смутился, но ненадолго. Хоть обороты по части ненормативной лексики существенно сбавил. И вся эта история имела еще довольно веселое продолжение.
Марина попросила подвезти ее до общежития. Она оказалась не городской девочкой, откуда-то из глубинки, Олонцовский район, а вот деревню не запомнил. Когда выходила из все той же служебной черной «Волги», Евтух сделал каменное лицо, а Семен, продолжая трещать ни о чем, обратился к Марине: «Слушай, ты давай, переодевайся, и поехали ко мне на дачу. Там сразу все в баню, а попаримся, с мостков в озеро, голышом, а…»
Мама дорогая, что же с ней произошло! Пунцовая, она побежала от машины, спотыкаясь и ревя в голос. Хорошо хоть место было безлюдное, иначе общественное мнение было бы не на нашей стороне.
- Слушай, Сеня, а ведь твой язык вырвать мало. Тебя кто просил лезть не в свое дело? – грозно спросил Евтух. Семен втянул голову в узкие плечи и боязливо молчал. Евтух глядел на него, а потом вдруг рассмеялся.
- Ладно, поехали к этому черту на дачу. В ХЛАМ.
Как сказал, так и сделали – в хлам. В смысле напились, перед этим основательно попарившись и поплескавшись в озере. Потом уха, потом… потом не помню. И о Марине никто тоже больше не вспоминал.
А в бане была поставлена точка по части ненормативной лексики. Вездесущий Семен решил хорошенько попарить дорогого гостя. Они вдвоем зашли в парную, и что он там сделал, я до сих пор не знаю – то ли ошпарил поэта, то ли слишком горячий пар был, а он хлестанул сразу двумя вениками изо всех сил… Словом, Евтух выкатился из парилки, оглашая всю дачу таким трехэтажным матом, что родные Семена, срочно спрятались на чердаке – оттуда и слушали. Так был решен спор двух интеллектуалов, русского и еврея.
С того дня Евгений Александрович снова впал в депрессию, начал поговаривать, что погостили, дескать, пора и честь знать. Я не возражал, но Марат с Левой стояли насмерть: еще неделю. Тогда Евтух опять начал спасаться работой: выступления, мастер-классы (ничего лучшего с тех пор не видел и не слышал), пресса…
И точку в этой бешеной культуртрегерской деятельности должно было поставить телевизионное интервью, которое Марат собирался взять у Мастера. После этого он еще выговорил пару дней на его дачу под Кондопогой, и только потом отпускал с миром.
Для интервью петрозаводское телевидение выделило самую большую студию. Кроме операторов, вдоль стен сидел интересовавшийся народ, включая и меня. Пока колдовали со светом, направленным на поэтов, возвышавшихся в середине на небольшом подиуме, я сонно разглядывал сидевших – запись шла утром.
- Ни тебе камзолов, ни тебе золотых эполет, ни обнаженных мраморных плеч, - думал я горькую думу, - впрочем, сам-то на себя сегодня в зеркало смотрел? То-то…
И в этот момент взгляд зафиксировал мрамор. К сожалению, плечи были закрыты кофточкой, но лицо было из мрамора, за это отвечаю. Я еще подумал, что вот человек, его бы раньше нам – фигурка, волосы каштановые, мировой стандарт. Потом почувствовал, что кто-то пристально смотрит на меня.
Смотрел Евгений Александрович. Теперь с ними возились операторы, пересаживали, определяли точки, и он явно подзывал меня, украдкой маня рукой. Вообще-то не положено посторонним по студии шататься, но я почувствовал остроту ситуации, и подошел. С двух сторон на меня шипели ассистенты, а в ухо – Евтух.
- Не упусти ее после съемки, узнай, кто такая, а лучше задержи…
И он еще спрашивал, что я здесь буду делать! Что бы он без меня делал…
Он даже не сказал, о ком речь, и так все было ясно. Задание особой сложностью от прежних не отличалось, я спокойно сел, и начал слушать умные речи, изредка поглядывая на девушку. Чувствовался характер. Ну, или порода. Одно с другим связано.
А сам прикидывал, что же Евтух мне за нее должен рассказать: как его дружба с Фиделем Кастро повлияла на развод со второй женой? Или о тайной жизни Екатерины Фурцевой? Журнализм, как и водка, непобедим…
Девушку я задерживать не стал, необходимость исчезла. Просто подошел к ней, спросил, как зовут, увидел в руках книжку его стихов и предложил самой подойти, попросить автограф. Что Маша и сделала.
Он сразу пробурил ее своим, прямо скажем, непривычным новому человеку, взглядом, и, на голову возвышаясь над обступившими его людьми, заорал: «А это кто? Кто вы, кто вы такая?»
- Я? – струхнула Маша, - я экскурсовод. По Карелии, конечно…
- Вот, - он поглядел на меня, на Марата, на Леву, - а вы, халтурщики, чего мне до сих пор показывали, а? Такая страна, такие люди, а показать некому, а? Все, девушка, берите это в свои руки, а автограф я вам потом дам.
К вечеру мы уже знали о ней всё: 24 года, учится на медицинском факультете все того же Петрозаводского университета, мать в нем же работает библиотекарем, отец – геолог, все время где-то на севере… Марат сработал, как всегда, оперативно и надежно.
Знакомство праздновали в том же гостиничном ресторане: от добра добра не ищут, да и привыкли мы к нему, как к родному дому. Маша оказалась смышленым, коммуникабельным, продвинутым человеком. И – что было верхом блаженства – любила его стихи.
Что-то, кроме всего прочего, было необычно в тот вечер. Я думал, думал, а потом понял: первый раз, с той самой минуты, как мы встретились с Евгением Александровичем в аэропорту «Быково», и до сих пор, я увидел его спокойным и умиротворенным. Он не дергался, не уходил в себя, не распускал перья, просто сидел, курил, пригубливал, смотрел на нее, и, отвечая, спрашивал. Решение им было принято.
Хотя в общей сложности не прошло и трех часов, как мы с ней познакомились. Рановато, кажется. Но мы свидетели: решение было принято. И мы прекрасно понимали, какое это решение. Давно уже догадались…
Ночью он подтвердил, что догадались правильно. После полуночи постучал в мой номер.
- Выпить не осталось?
Осталось. Рюмки две он махнул молча, а потом заговорил.
- Вы, наверное, подумали, что я свихнулся, решил Джан отомстить? Есть, конечно, немного, но это совсем не главное. Решил я несколько изменить образ жизни. А одному этого не осилить, уже 54 мне. Нужен друг, жена. А где я ее возьму, Андрей, где? На выступлениях? Чушь. Да и потом понял, что заграница и Москва – не моя география. Эти женщины со мной не уживаются, а я с ними. Вот и пришла в голову мысль – искать надо по всей России-матушке. Вспомнил, как Марат говорил, что самые простые и честные люди остались только на его родине. Как видишь, не так уж он и заблуждается. А тут и Марат со своим фестивалем, как черт из табакерки выскочил. Дай, думаю, попробую. Как-то ведь выживать надо, правильно? Не в петлю же… Хотя нет, я бы застрелился. Но, слава Богу, все кончилось хорошо. Завтра пойдем с утра на рынок, надо розы купить.
- Маше?
- Нет. Маме с бабушкой.
- Так вы что…
- Так я пойду завтра предложение делать.
- Евгений Александрович, Маша, конечно, чудная девочка, но ведь можно и еще присмотреться, время-то есть…
- Это у тебя оно есть. Мое уже кончилось. А потом, ну тебе с Маратом что-то кажется неясным, а у меня с этим полный порядок. Маша – именно то, что мне нужно, именно ее я представлял, когда думал о будущей жене. Так что даже мурашки по коже…
- А она?
- Что она?
- Замуж, скорее всего, пойдет. А как потом, что ее ждет?
- А что ее ждет?
- Ну вы сами знаете, что Евтушенко не сахар.
- Да. Евтушенко не сахар. – Он задумчиво посмотрел на меня. – Я как-то об этом еще и не думал…
- Так думать сейчас надо. Потом поздно будет.
- Ладно. Встретимся за завтраком, а потом на рынок. Так что ложись спать, не тяни.
После обеда он вернулся довольный, без роз, и Марат, узнав, что бабушка с мамой все же взяли небольшой тайм-аут, предложил тут же ехать на дачу.
Дачный поселок оказался небольшой карельской деревушкой, домов в 8-10, стоящей на берегу великолепного озера. На улице было пусто. И за то время, что мы там были, я ни одного жителя так и не увидел. В двухэтажном небольшом маратовском домике было хорошо и уютно, но пикник все же решили устроить на берегу, бабье лето, погода прекрасная, грех в стенах сидеть.
- Вот что, мужики, - Марат смотрел на меня с Евтухом. Лева, видимо бывший в курсе, тут же ушел разжигать мангал. – Оно, конечно, мы время хорошо проводим, да ведь можно еще лучше.
- В смысле? – Посмотрели уже мы на него.
- В смысле смотаюсь сейчас в Кондопогу, приведу 4 хороших девушек. Вот и посидим, а там дальше, как фишка ляжет.
- А как Лева?
Сидевший рядом Лева глядел на нас потусторонним взглядом. Как будто и не о нем речь вовсе.
Небольшое отступление. Он вообще, этот Лева…Полгода назад приехал к ним в гости прекрасный поэт Николай Старшинов. Сразу предупредил: «Ребята, я позавчера зашился. Доктор сказал, если чего спиртное в рот попадет, тут же окочурюсь. Имейте в виду». Они внимательно и с глубоким пониманием выслушали. Потом Марат сказал: «Ну, раз такое дело, будем пить соки. Лева, будь добр, слазь в подвал, моя там их для детей назакручивала осенью. Притарань баночку.» Лева притаранил. Старшинов с устатку махнул полстакана «голубничного» и упал замертво. Оказалось, домашнее вино Бог знает какого года. Заматеревшее. Еле откачали беднягу. Или вот, уже в Москве, позвал я его к себе на день рождения в ресторан «Дубровник». Посадил в суматохе с таким же «завязавшем» бывшим алкоголиком, как и Старшинов, другом Игорем. Ну, мой промах. Но от этого не легче. Короче говоря, этот поэт отрочества так перемешал стаканы с водкой и минералкой на столе, что, если бы Игорь не перепутал напиток, было бы очень удивительно. Он и перепутал. Час потом над унитазом маялся. Злой рок всех завязавших, вот кто этот романтичный и безобидный с виду детский поэт, Лева Левинсон.
- Лева? Лева за. Когда он, Лева, против-то был. Ну как, Женя?
Евтух, сначала было как-то по-скопцовски поджавший губы, произнес: «Ну, если все за… Тут уж налицо корпоративное мышление, как я против него…»
Он случайно посмотрел на меня и поперхнулся. Далось ему это корпоративное мышление. Евтух махнул рукой и сказал: «Слушай, Марат, че ты все церемонии разводишь? Хочешь блядей на свою дачу привести, так веди. А то все спрашивает».
Марат быстренько удалился, а мы постепенно накрывали стол, врытый в землю в двух метрах от воды. И каждый раз, подходя к нему, как-то естественно опоражнивали «Столичную», головки которой тут и там торчали из-за туесков, плошек и сковородок.
Видно было, что пожалел уже Евгений Александрович о своем согласии. Отходил, смотрел на гладь абсолютно штилевого озера, возвращался, и опять наливал. Таким образом выражал досаду. Ну а мы за ним – просто так, за компанию.
К тому времени, когда появился Марат с девушками, все трое были хороши. Евгений Александрович пил молча и мрачно, Лева – молча и сосредоточенно, поскольку у него шел новый стих, и он его бормотал сквозь зубы, я пытался говорить тосты, чтобы хоть как-то разрядить обстановку.
Долго так продолжаться не могло. Под анекдоты Марата, мои тосты, бормотанье Левы, желчное молчание Евтуха, девушки гнули шеи и опускали головы все ниже и ниже. Еще немного, и их лбы коснулись бы поверхности стола. Если они и были легкодоступными, как уверял Марат, то это был карельский вариант проституции.
Все-таки какая-то застольная беседа шла, и в конце концов выяснилось, что они не только не читали никаких стихов Евтушенко, но и вообще не знают, кто он такой. Это было уже выше его сил. Евгений Александрович посмотрел на Марата тяжелым взглядом и воскликнул: «Ты кого привел?»
- Так это… При чем здесь поэзия?
- Да чтобы духу их здесь сейчас же не было…
Девчонки, казалось, только этого и ждали. С видимым облегчением они встали и, не прощаясь, молча пошли по проселочной дороге. А Евгений Александрович вдруг вскочил и заорал, что было мочи: «А все равно, вы бляди, а я Евтушенко». Девчата перешли на галоп, прикрываясь плотным валом пыли. А по блестящей глади озера, позолоченной лучами закатного солнца, еще долго глухо гремело: «…тушенко… ушенко… энко…»* * *
Свадьбу назначили на 31 декабря. Множество людей стихийно, как волны, перекатывались по даче поэта, завихряясь, смерчем, то в одном, то в другом месте. Вихрем был, конечно же, сам виновник торжества. Он вставал на табуретку, чтобы его не только слышали, но и видели, и громко объяснял, что он сейчас чувствует. Он говорил о любви, о дружбе, о предательстве, о самом важном.
Дело дошло и до нас.
- Где Марат Тарасов? Где Андрей Соколов?
Мы с Маратом помахали ему из толпы. Лева приехать не смог. Евгений Александрович браво соскочил с табуретки, взял ее, поднес к нам, встал и вкратце рассказал то, о чем вы сейчас прочитали. Нам с Маратом было приятно.* * *
С тех пор прошло почти двадцать лет. У Евгения Александровича с Машей родились двое сыновей, живут они в двух странах – Америке и России. Надеюсь, что все у них хорошо.
* * *
Если и правда «весь мир – театр, а мы в нем лишь актеры», то Евгений Александрович Евтушенко – один из самых гениальных. И не нужны ему чужие роли на сцене и в кино. Надо играть то, что получается лучше, чем у кого бы то ни было – самого себя.
Мне посчастливилось увидеть один из самых ярких его спектаклей. Но вот о чем я думаю. Что это было? Сказка? Святочная история? Комедия? Драма?
Смешение жанров. Называется жизнь.А. Соколов
Журнал «Медведь» дек. – янв. 2004\05ПОСЛЕСЛОВИЕ
С тех пор засел в голове дурацкий стишок, придуманный тогда Маратом.
«Лев Григорьич, Лев Григорьич,
отчего на сердце горечь?
Оттого, что ты Марат,
выпил мой денатурат».
Все уже выпили. Евгений Александрович, старый и усталый, заканчивает по телевизору из Америки свою исповедь в трех частях. Маша, все в той же благополучной стране нового света, на переезд в которую она в свое время решительно настояла, работает врачом и литературным редактором, пополам, надо понимать. Уже сыновья их взрослые. Дело к закату.
Со стороны – все прекрасно А на сердце – горечь.
О том, почему так случилось, до конца знает, конечно, только он сам и никто больше. Все мы – интерпретаторы. Правда, может и горше, но она и тоньше. И до конца она понятна только ему. Все. Больше никому.
Наверное, нельзя было начинать поэту, да еще малолетнему поэту, Жене Евтушенко, со стихов, прославляющих в России Сталина. Я намеренно называю имена. Не диктатору, залившему кровью…, не всемирно известному мастеру рифм…
Евтушенко. В России. Сталина.
Так сформировалась личность. И, как известно, не только его. Всего русского народа. Российского. Но вот такие мы. А он, собственно, наша плоть и кровь. Как мы – так и он. Мы идем на демонстрации с портретами ублюдков и убийц, а он лишь фиксирует это наше действие. Какие претензии.
Да вот не претензии. Горечь. Потому что под сегодняшними обломками похоронена душа. Такая, какая мало кому на этом свете достается.
И талант. Сочетание, в результате которого появились на свет Данте, Пушкин, Лермонтов…Ну, есть мартиролог, все его знают. И этот мартиролог мы еще будем иметь на письменном столе Бог знает сколько времени.
Но я не уверен, что имя Евгения Александровича сохранится в нем надолго. Конечно, речь даже не о десятилетиях. Другими цифрами оперирует настоящее искусство. Настоящая литература. Настоящая поэзия.
Я знаю, что он это знает. Утешается, наверное, тем, что с заклятым врагом, Бродским, случится то же самое. Утешение верное, но ненадежное, слабое. И потому, ребята, вы не особенно слушайте трагические его рассказы о своей непростой жизни. Лучше загляните в эти настороженно-пронзительные глаза. Ушла из них упоительная власть над нами. Осталась горечь.
«Оттого, что ты Марат…»
Октябрь 2013* * *
АНЕКДОТ.
Старый дедушка еврей торгует семечками на тротуаре. К нему подходит его сосед Сема и говорит.
"Рабинович, займите мне 10 долларов".
"Не могу".
"Почему, Рабинович? Я же ваш сосед, вы же миня знаете. Да и я дам неплохой процент".
"Дело не в этом. Видите билдинг у меня за спиной?"
"Конечно. Это Манхэттен-банк".
"Так у меня с ним договор..."
"Рабинович! Какой у вас может быть договор с Манхэттен-банком?!"
"Он не торгует семечками, а я не даю деньги в рост".А ТЕПЕРЬ о грустном.
ГАЗЕТА РБК. АНТОН ДАНИЛОВ-ДАНИЛЬЯН, сопредседатель "ДЕЛОВОЙ РОССИИ".
"Пресекать спекулятивную деятельность коммерческих банков можно разными способами: проводить специальные проверки, выносить предупреждения, предавать огласке какие-то их действия. Необходима лояльность в обмен на лояльность: ЦБ не активизирует отдельные надзорно-контрольные политики в обмен на то, что тот или иной банк отказывается от столь примитивных и разрушающих российскую экономику действий, как ВАЛЮТНЫЕ СПЕКУЛЯЦИИ. Для того, чтобы добиться этого, нужен ДОСТАТОЧНЫЙ УРОВЕНЬ КВАЛИФИКАЦИИ РАБОТНИКОВ ЦБ и использование западной практики, которая в таких случаях уже отработана".
Заметка называется "ПОЧЕМУ СТАВКА В 17% НЕ ОСТАНОВИТ ВАЛЮТНЫХ СПЕКУЛЯНТОВ".
Так что, ларчик-то, оказывается, просто открывается. Вернее, наибульчик. Хотя, вполне возможно, что это популизм, и суровые финансисты будут снисходительно ржать. Кажется, попали серьезно. Но нам не привыкать. Переживем.* * *
* * *
Эта девушка посмотрела и послушала: "ДОЖДЬ", "ЭХО МОСКВЫ", радио "СВОБОДА"...
А ведь ей еще рожать!* * *
ДЕВУШКИ. ПРОДОЛЖЕНИЕ.
А эта девушка постоянно читает репортажи спецкорра "Ъ" АНДРЕЯ КОЛЕСНИКОВА. Есть разница?! А вдруг это вам только кажется?!* * *
как, ключевое слово - "осудили"! Сразу на ум приходит: "Как Новый год встретишь, так его и проведешь!" Так, смотришь, пятая колонна постепенно превратится в колонию.
Труды наши тяжкие...* * *
* * *
Доминик Строссс-Кан - официальному Киеву:
- Вы, кроме злобы и ненависти, никому ничего не дали. Вы...* * *
Меркель подтвердила гражданский долг немцев. Это, как и прогнозировалось, антисемитизм. Потом, конечно, тупо потупясь, прошептала, что оговорилась. Но немцы уже вспомнили анекдот. Короче, еврей попал в антимир. Там все анти - город, улица, по которой он идет, его дом. Поднимается на свой анти-этаж, звонит в свою анти-дверь, она открывается...на пороге стоит антисемит. Стон стоит по всей необъятной немецкой земле : "Да когда же это кончится!" И все люди доброй воли к нему, к стону, прислушиваются, немного злорадно улыбаясь. А что? Такова сущность человека.* * *
В ленте поливают Людмилу Нарусову. За то, что она пишет в своем инстаграмме. То есть за дело. Но я сейчас о другом. Комментатор ошибся, написал вместо "АФЕРИСТКА" - "АРФИСТКА". Даже сам образ этой в высшей степени подлой барышни норовит "горбатого лепить" - бес толкает под локоть. Выдает черное за белое, даже когда это выглядит идиотизмом. А ей все равно. Или не понимает. Вот она, "Моя маленькая бейби, ласточка моя!" Оставил Собчак нам в наследство этот кошмар.* * *
* * *
Нет, как неустанно, по поводу и без, твердил К.С.Станиславский, не верю!* * *
* * *
Александр Орлов:
- Сам-то я - да, лучше с берега. И там исключительно, где есть чем любоваться...
Девчонки, идущие в прорубь, ждут от вас! Произведений!* * *
В СТРАНЕ ОРОНА-ОБЕРОНА
О.П. Янькову
и нашим отцам посвящаетсянасобираешь волнушек тазик -
сядешь на травку умять бутерброд.
по уши в грязи увязнет уазик и
леший не вытянет из болот.помнишь страну? в ней лишь мхи да осина,
гиблая топь, а зимою - снега?
в притче тунгусской, в округе лосиной,
в бездне бескрайней под грифом Тайга.речка чугунные воды взбивает,
моет в лотке золотой регион.
помнишь, куда вертолёты летают?
озеро, райский оазис - Орон?малая выпь истоскуется в осень.
были, забыли как вор обокрал.
он Оберон, наш Орон, он прекрасен,
так же как родич, библейский Байкал.боже, старик, там такая картина!
море - не море, но лодку имей.
А жизнь после родины, мёртвая тина,
для позабывших её сыновей.
2014 год.
И это, робята, танкисты, и дорогие старушки, чистая правда. Стоит только ночью на берег выйти. Сразу: "все стало вокруг - тревожным и сакральным".ПРОДОЛЖЕНИЕ ОРОНА-ОБЕРОНА.
"Костя надел осеннюю толстую куртку Ильи, взял виски, сигареты, соленое печенье, пошел на крыльцо (зимовья - А.С.), уселся поудобнее. Вокруг была кромешная темнота. Костя налил стакан, почувствовал, что перелил.
- А, да Бог с ним.
Выпил. Стало немножко легче. Костя замер, пропал в ночи, слился с ней. Только время от времени подливал в стакан. Глаза уже давно привыкли к темноте. И, случайно взглянув на очертания валуна, от которого недавно ушел, Костик мгновенно похолодел : кто-то сидел на нем.
-Эй, - окликнул Костя, - кто это?
Человек молчал. Виднелась сгорбленная спина, и вспыхивал равномерно огонек - он курил. Костя встал на мигом одеревеневшие ноги, сделал несколько шагов в сторону камня. Человек повернулся к нему, опять вспыхнул огонек, и в коротком отсвете трубки- носогрейки мелькнуло лицо бабули (у Костика недавно в тайге пропала бабушка-охотница - А.С.). Костя остановился, зажмурился. А когда открыл глаза, на берегу никого уже не было.
- Допился, - выдохнул Костя, - хотя, водка здесь, кажется, не при чем.
Он все же заставил себя подойти к валуну, сел, и опять тревожно заколотилось сердце - камень был теплым, кто-то точно только что сидел на нем. Тут Костику стало панически страшно. Он пошел к зимовью, но уже у самой двери остановился и позвал : " Бабуля!"
Никто ему не ответил.
- Это ты со мной играешь? - Спросил Костя.
Орон, затаившийся в темноте, огромный, бесстрастный, ничем не выдавал себя: ни всплеском, ни звуком. Что-то было в молчании таежного озера совсем уж непонятное человеку. Дыхание той стороны, неподвластной живым, ощутил Костик.
- Бабуля! - Что было сил заорал он. Эхо, прокатившись по ледяной глади, ушло в распадок, и вернулось назад.
- Нет бабули, - прошептал Костик. Он опять сел на ступеньку крыльца, положил голову на перила, и, постепенно, все же задремал. Когда очнулся, утренний Орон безмятежно смотрел на него. Костя прислушался. Издалека раздавался шум мотора. Это возвращался Илья.Конец повести "ОРОН".* * *
Владимир Невзоров:
- Привет, Андрей, тебе из далекого Иркутска. Мы тут и будем здесь. Очень рад был тебя "зафиксировать". Позднее - подробнее! Какие наши годы, господин регент, Ваше ...ство!
А с тобой, Володя, надеюсь обсудить все аспекты литературного мейнстрима. Ну, или так, на "понял-понял". Тоже неплохо.* * *
Гранатомет проще любви
Речь писателя Александра Кабакова на вручении ему премии журнала «Знамя»All you need is love — это песня The Beatles.
Они часто не совпадали со своими стихами, но стихи были хороши сами по себе. Так бывает с поэтами и стихами.
Увы, наш рок не любит любовь. Русский рок любит борьбу. В борьбе побеждает не всегда сильнейший, но всегда злейший — если такого русского слова нет, это ошибка, оно необходимо.
С того времени, как я написал маленькое эссе «Частное слово» — вернее, издал очередной вопль отчаяния и отвращения, вопреки зароку не вмешиваться в текущую дискуссию — прошел год. Стало ясно, что я радикально ошибался в оценках: дела обстоят не так плохо, как я думал, а гораздо хуже. За год я почувствовал, что такое быть отщепенцем не при коммунистической власти (это я знал с детства), а среди свободных людей. Люди, утверждающие, что любят свободу больше всего на свете, могут простить себе подобным многое — не слишком щепетильные отношения с деньгами вплоть до воровства, дурные манеры вплоть до хамства, неразборчивость в знакомствах вплоть до рукопожатия с заведомым подонком… Но другого, чем у них, представления о свободе они не прощают никому и никогда.
Те мои заметки были опубликованы, когда гражданская война в соседнем государстве, странная война, в которой стороны связаны торговыми отношениями, а танки заправляются горючим, которое поставляет противник, война, беспощадная к мирным людям и обходящая убийц, только начиналась… И только начиналась оправдываемая ею травля России всем некогда христианским миром… И гуманнейшие интеллектуалы вместе с благороднейшими политиками еще не обсуждали открытым текстом, как бы принести максимальный вред стране, где мы с вами живем и гражданами которой — многие формально, но все же — являемся… И хлопцы с сомнительными эмблемами на рукавах и касках еще не превратили в руины шахтерский край, и тамошние старики еще получали пенсии, а не умирали от голода и холода… Но уже были предчувствия, а с такими предчувствиями в порядочном обществе не место. Рынок все устроит, говорили мне, либерализм универсален, а патриотизм архаичен и постыден для культурного человека.
И до бойни, устроенной в похабном журнальчике обезумевшими дикарями, еще было далеко. Хотя вообще-то ее следовало предвидеть: схватка между бессовестными провокаторами и оголтелыми параноиками не могла обойтись без крови. Миллионное шествие с президентами во главе недвусмысленно продемонстрировало: сочувствие современного общества на стороне того, кто плюет в лицо оппоненту или измывается над изображением его отца. Свобода слова есть свобода оскорблений. Нагадить в алтаре — художественный акт, гонорар за это в виде пощечины — почти терроризм.
За этот год я окончательно утвердился в том, что знал давно: ни с кем и ни о чем нельзя договориться словами. Можно только заставить — силой или любовью. Силой многие — и я в том числе — не хотят, да и не могут. Остается любовь. Причем одной твоей любви мало — нужна взаимная, встречная. Значит, надо научиться ее вызывать. Это хлопотно, мучительно, почти невозможно. Но если бы мы хотя бы пытались! Если бы старались… Вызвать любовь тех, кто не хочет нас любить — в этом чистый прагматический расчет: можно было бы достичь своих целей без единого выстрела. Стекла были бы целы в окнах, мальчишке дошкольных лет не оторвало бы обе ноги, и ажана не увезли бы с обычного дежурства в морг...
Есть целая наука возбуждать любовь. Прямолинейные, как штыковые лопаты, принципиальные, как начинающие инквизиторы, борцы называют ее лицемерием. А это просто готовность любить. Или хотя бы притворяться, что любишь.
Неискренняя любовь лучше искренней ненависти.
Все, что вам нужно, это любовь. Здорово сформулировал тот парень в нелепых круглых очках. А его убили.
Проблема не в том, что мы не умеем любить, а в том, что не хотим учиться.
Гранатомет ведь устроен проще любви.
* * *
Андрей Сизых:
- Андрей, только девушка на портрете не хакаска, а представительница американских индейцев.
Речь шла на странице Наташи Ахпашевой о том, что они генетически схожи с хакасками.
Но все равно - я бы ей отдался.* * *
Многие грузины, бежавшие из Абхазии во время войны 1992-93 годов, живут сегодня в примитивных центрах, разбросанных по всей стране. Строя свои жизни, они сталкиваются с огромными трудностями. Но в их взглядах и устремлениях есть некоторые удивительные неожиданности, говорит Магдалена Фричова Гроно.* * *
- Сколько всякой поэтической ерунды печатается! - Пафосно воскликал я. Главный молчал, смотрел, ждал продолжения. Вообще-то это был непорядок - просто так зайти к нему потрепаться. Нет, кто-то мог, но я не имел такого статуса. Но главный ценил меня как публикатора, и потому сразу не выгонял - ждал предложения.
- Есть же заслуженные люди. Моряки. И стихи отличные, - загадочно продолжал я. Ход был беспроигрышным - главный и сам когда-то на Северах прошел по касательной с флотом. Но в глазах уже читалось: "Кончай травить. Выкладывай".
- ГРИГОРИЙ ПОЖЕНЯН. "Путь к причалу". Песня "Друг мой третье мое плечо...
- Подборка в загашнике у вас?
- А как же!
- Хорошо. Идите в секретариат. Я сейчас дам команду.
Газета выходила с полосой стихов Григория Михайловича, внизу скромно стояло: "Подборку подготовил А.СОКОЛОВ". После этого надо было быть у телефона. Звонок раздался часа через два. Григорий Михайлович был краток: "Ресторан Дома композиторов. Я уже здесь".
И, собственно, начинался праздник.
- Как же, Григорий Михайлович, так получилось, что вы в Одессе на мемориальной доске убитым значитесь?!
- Да. На водокачке. Там обозначен как "УГОЛЕК". Кличка у меня тогда на фронте такая была. Да ладно. Ты вот послушай лучше... Ты вот знаешь, что философ АСМУС обожал КАНТА? Так вот, когда он помер, я ему, на отпевании в церкви, незаметно в изголовье его портретик подсунул. Потом ко мне батюшка подходит, дескать, что вы там положили? Я ему говорю - ладанку...Александр Князев:
- Мне рассказвали,Григорий Михайлович был преставлен к Герою СС, но не попал, поскольку во время похода морпехов выкинул за борт особиста пьяного, что выступал с пистолетом в руке... Настоящий герой и блестяший поэт!
Я слышал много рассказов его близких друзей (Д.Самойлов...)о том, каким отпетым воином был Григорий Поженян и на войне, и после...Номенклатуру не щадил и тут же посылал, если не за борт, то туда же. Абсолютное воплошение морского десанта и "полундра" подразумевалась! Я зачитывался его стихами в самом моем начале и первая моя так и неоконченная фотографическая серия называлась " Я - такое дерево.", о чем не без удовольствия вспоминаю. Спасибо Андрею Соколову за такое драгоценное напоминание!
* * *
Женщины на войне: правда, о которой не принято говорить.
«Доченька, я тебе собрала узелок. Уходи… Уходи… У тебя еще две младших сестры растут. Кто их замуж возьмет? Все знают, что ты четыре года была на фронте, с мужчинами…». Правда про женщин на войне, о которой не писали в газетах…
Ко Дню Победы блогер radulova опубликовала воспоминания женщин-ветеранов из книги Светланы Алексиевич...
* * *
Jeremy Mann - Artist.
"Another Night Through Storms"
Oil on Panel
36 x 36 inches.
2015
Пятно, настроение, мастерство, все есть, как мне кажется.* * *
- ХХ ВЕК. НАЧАЛО.
"Never!
Что?
Never!
Что?
Ну хорошо... Завтра. В семь с четвертью. А точно Блок будет выступать?! Обман не прощается..."* * *
ХХ ВЕК. СЕРЕДИНА. NO COMMENT
ХХ ВЕК. КОНЕЦ. НАЧАЛО ХХI. ИНТЕРЕСНО, ИНТЕРЕСНО...КТО ЖЕ ЗАСМЕЕТСЯ ПОСЛЕДНИМ?
* * *
Но видно было, что он уважает Семена Васильевича за оригинальность, хотя и считает ее греховной. Когда батюшка наклонился к умирающему, последний собрал остатки сил и широко раскрыл рот, чтобы закричать: "Ненавижу этого черномазого дьявола!"
Но он вспомнил его превосходительство, пособие из сверхсметных сумм, вспомнил доброго Антона Ивановича и Настеньку, взглянул на черное заплаканное лицо и тихо сказал: "Я, батюшка, очень люблю негритянок. В них есть нечто экзотическое."
Последним усилием он придал своему костеневшему лицу подобие счастливой улыбки, и с ней на устах скончался."
ЛЕОНИД АНДРЕЕВ. "ОРИГИНАЛЬНЫЙ ЧЕЛОВЕК".х х х
"...Я ВЧЕРА приходил беспокоить ваше-ство, - забормотал он, когда генерал поднял на него вопрошающие глаза, - не для того, чтобы смеяться, как вы изволили сказать. Я извинялся за то, что чихая, брызнул-с..., а смеяться я и не думал. Смею ли я смеяться? Ежели мы будем смеяться, так никакого тогда, значит, и уважения к персонам... не будет...
- Пошел вон! - Гаркнул вдруг посиневший и затрясшийся генерал.
- Что-с? - Спросил шепотом Червяков, млея от ужаса.
- Пошел вон!!! - Повторил генерал, затопав ногами.
В животе у Червякова что-то оторвалось. Ничего не видя, ничего не слыша, он попятился к двери, вышел на улицу и поплелся... Придя машинально домой, не снимая вицмундира, он лег на диван и... помер." АНТОН ЧЕХОВ. "СМЕРТЬ ЧИНОВНИКА".х х х
СКОРЕЕ всего, ЛЕОНИД АНДРЕЕВ никогда не бывал близко знаком с людьми черного цвета - ни с мужчинами, ни с женщинами. (Какие девчушки на фото! А теперь вспомните, ребята, танкисты, белолицую Анну с первого этажа, лающуюся по любому поводу - чуфыр, чуфыр, изыди, Анна Ивановна...)
Так вот, возвращаясь к АНДРЕЕВУ. Этот непосредственный расизм ("а чо такое"?) нужен ему только для того, чтобы раскрыть характер Семена Васильевича, маленького, забитого чиновника.
...Но ЧЕХОВ в этом деле, мне кажется, больше преуспел. Насчет характеров. Без всяких негритянок... Вот в этом вся разница между способным и талантливым писателем.* * *
видео - TALENTO NAS RUAS
Эти ребята мексиканцы, дуэт Rodrigo y Gabriela
* * *
Смел густой шквальный кинжальный водочный огонь.
Левая еще барахтается.* * *
МНЕ кажется, весь мир должен немцам спасибо сказать. Они в в 20-40 годах прошлого столетия наглядно нам показали, во что может превратиться человек, одержимый доктриной, чужой идеей (в данном случае, исключительности), человек, в массе своей не способный критически осмысливать навязанные ему идеологемы. А мы, в свою очередь, доходчиво объяснили, каким будет печальный конец таких людей, такой нации. И сами призадумались...Словом, не было бы счастья, да несчастье помогло. НА СНИМКАХ - НАЧАЛО, ПРОДОЛЖЕНИЕ И КОНЕЦ "ТЫСЯЧЕЛЕТНЕГО РЕЙХА".ПРОДОЛЖЕНИЕ.
КОНЕЦ.
* * *
" Не просыхал, - почему - то неодобрительно отозвался Андрей, - но итог чукча подвел гениально: "Тихий донг".
Рытхэу, по энциклопедии "советский, российский и чукотский писатель". Вот так-то. А то некоторые гордятся : "Мой дед гениальный русский австро-венгерский писатель!" А откроешь первый том собрания сочинений, и там опять же первая строчка " Б.И. родился в бедной еврейской семье..."* * *
Во Франции появилась мода "крутить яйца по-саратовски"
Во Франции - стране, традиционно считающейся законодателем кулинарной моды - может произойти переворот в сознании по вине жительницы Саратова. Пользовательница социальной сети Facebook, скрывающаяся под ником JullsJullsрассказала сегодня на своей страничке, что научила французов новому кулинарному приему. Журналистка по профессии, она прибыла во Францию из Саратова. Приводим её рассказ полностью...
Сидит в дореволюционном саратовском трактире толстопузый купец Поликарп, и изнывает от скуки.
Кричит : "Половой! Подь сюды!"
Подбегает половой: "Чего изволите, Поликарп Степаныч?"
"Пойди на улку, поймай драного кота!"
"Сделаем-с". Поймал, принес. Кот сидит, башкой вертит.
"Половой! Неси ему семужки, окорока, буженинки..."
Кот жрет, урчит, стонет. А Поликарп себя по животу гладит и приговаривает:" Глядишь ты! Ндравится это им! Любят они это!"
Наконец, кот нажрался, начал умываться.
"Половой! Крути коту яйца!"
Половой крутит, кот орет. Купец продолжает себя наглаживать: " Ишь! Не ндравится это им! Не любят они этого!"* * *
Как был, так и остался ненадежным продавцом грез. Что-то женщинам забубенивает. Сколько его помню, только этим, в основном, и занимается. И еще фотографией. Неизвестно, где больше преуспел.
Ты почему, падла, не выкладываешь фотографии с вечера памяти Кобенкова?! Мне что, к тебе, что ли приехать? Дождёсси...Татьяна Лазарева:
Ловит на живца, однако....
Крут.
Давно это было. В годы гражданской войны в Монголии. Женщины, соответственно, монголки. Он был шизофреником, у которого под командованием находилось немалое количество разного рода "войск". Женщин случайно увидел на улице, что-то у него не так перемкнуло, велел повесить. Да, кстати, вспоминаю, что неладно было в отношениях с противоположным полом. Проблемы.* * *
- Я тебе пофилистоню! Я тебе пофилистоню! Тебе говорено, что все слова уже энтим нашим народом придуманы. Филистонит он! А-а- а… пчи…пуй! Видишь, сморкалка, сколько пыли ты с печи вздыбонил. Аж в носу а-а-а… пчи…муй…вздребеднуло! Пожалел бы бабку-то. Бабка – то к тебе с добром только. Другая бы давно уж на лопату, да в ту печь, на которой уж сколько валяешься. Сколь, спрашиваю, валяешься?
- Дак ты же меня, бабауля, укочевряживать начала. Тебе и знать времена.
- Я – то знаю. А ты, голубь, с таким сном непрерывным…
- Летаргическим.
- Вот – вот. А разобраться, так суперматическим. Я как-то раз проконтролировала.
- Ты, бабауля…Ты…Ну, хорошо. Но ведь договорились же, в контексте – без мата. Только когда чихаешь.
- И эх, хлопец. Все в твоей бедной головушке за эти годы, видать, перемешалось. Как в одном известном доме. Вот ведь дома были. Реализм, что говорить. Не то, что в твоем засраном…как это называлось-то?
- Жанр назывался фэнтази.
- Тьфу, Господи, б…б…Ильюха, дай запить…гадость…ну -ка, еще глоточек… а нет, ничего… скотч? скотч…майн готт! фэнтази! какая профанация. Как вспомню, чем ты занимался, так и всякая охота гутарить с тобой испаряется, как те мои золотые цервонцы в Москве. Нет, правильно, правильно, я тебя на печь-то закатала. Мудрая Яга, кто бы что про нее не говорил.
- Ну да. Сама себя не похвалишь…И правда, как это ты догадалась – на печь, а не в печь.
- Трезвый расчет. Про любовь, Илья, ни намека. Так, ну–ка окатынь…Тихо! Слышишь?
- Слышу. Летит, птица моя, какотуля распрекрасная.
- Таак. Хреновенький неологизм. Дай-ка я тебе чпорик поставлю. Подожди, как летит!? Как летит!? Мы же с тобой еще не…
- Дак меньше надо было фитьпиритить. Вот и живи теперь со Змеем.
- Твою мать! Да осточертел мне Змей этот. Ты – то вот не знаш… Или ты знаш?
- Со Змеем? Да нет, как-то, - вдруг застеснялся Илья.
- Нет, точно не знаш. Иначе… Ведь этот мунпед что вытворяет!
- Да ты говори! Ну! Говори! А то меня аж корежит от перекуя!
- У Горыныча, паразита, как у любого представителя мунпедов, внесистемная фантазия. Он, когда энтим, паанимашь, заниматся, партнера кем только не представляет. Ну а сила-то нечистая, вот в того и превращаешься, кого он представил. За одну ночь я, уважаемая бабушка с Лысой, Яга вечно ничнятая, кем только не была: то заквакаю, то захрюкаю, ну, это хоть пол мой. А так, было, что и конем ржала два часа, иначе он, видите ли, не согласен. А не дай Бог синхрон собьется, тода… тода, охти, вообще тушите свет!
- Не понял…
- Конешно, не понял. Кто не был – не поймет, а кто был – никогда не забудет. Ты вспомни, простолоп, сколь у Горыныча голов? Три! Ну, кода в обычном режиме, то все три кого-то одного представляют. Ниче, даже заводит где-то. Но бывают, как и в любом живом организме, сбои. И вот по одной голове президент Аргентины соколятничает, где-то он недавно, видать, узрел ее, по телику, где ж еще, по второй – профессорша из Института космических исследований, ее исследоват, а по третьей полная чума – прапорщик Овсиенко визжит орет командовает «…повзводно…на одного линейного дистанции, первый взвод – направо, остальные – прямо…» Че за хрень, до сих пор не знаю. Оргия чо ли кака… Прапорщик этот, маленькое такое чмо, поганое, противное… До сих пор в глазах стоит, гедонист хренов, гаркуша армейская. Обстановка такая, теряешься, кто ты сей момент как с кем куды чево на каких таких основаниях? Совести уже не только юридической, гражданской не остается! Короче, фестивалит – помрешь со смеху. А позы! А позы! Кака там Камасутра! С этим Башкуищем ни одна Камасутра особо-то не расчирится. Кривой черт. Григопакостный. Господи, что за язык-то у меня! Перпетуум брнобеле, а не язык. За куретопом про собственно здоровье забыла. Может успеем? Пока посадка, потом еще сопла пока загаснут…
- Ну нет. Я эти вещи второпях не делаю. Принципиально.
- Вот я тебе твою хореографию-то откручу, пока ты спать-почивать будешь. Принципиально.
- Ты, бабкауля, даже не шути так. Ведь знаешь же, что будет, если мой заксенбург почиет в бозе. Где твоя историческая память?! Ну! Векторально в сторону нижнего горизонта…
- Векторально, орально…Ладно. Помню, как не помнить. Вздыбятся земли, повернут реки вспять, пойдет навстречь океан к морям волной архивеликой, как шампанское, пенной. А мы все в геене огненной. А может, и правда, кончить все разом!? И шампань потом, как реку Энгажемо, бурным потоком, с гор бодайбинских, на витимо-патомскую, пока сверхновая не зажжется! Геена огненная. Гуляй, Рассея, а?
- Бабауля! Бабауля! Да она сей же час и улетит. Что за мысли такие! Не пугай ты меня, родимая.
- Да знаю я, сей же час! Пока не измочалит тебя, не отступится.На поляну совершает вертикальную посадку миниатюрная ракета «земля-воздух». На ней конское седло, богатое, отороченное серебряными нитями. В седле пракакая-то внучка бабы Яги Антонина. Она в униформе фривольной, соломенные локоны очень подходят к красивому загорелому лицу девушки. Молодая ведьма ловко соскакивает в растущие на поляне жарки, и громко кричит: «Бабока! Слетай за мелаками. Да не тормози, не строй из себя геронтологию, по сказкам любой поц знает, что ты вечно ничнятая. Краса бессмертная, давай, геть за мелаками, давай, досвиданья, ча бамбино сорри. Вот, мерж, смешала таки тувинский с итальянским. Как говорил мой япошка Мураки, а-а-агромный словарный запас. И весь здесь, в зопе. А показывал на голову. Ужо ему в нашей – то , рассейской печке жариться было. Вкуснятина… Илья! Подь сюды! Да ты никак в портках еще! Нет, посмотрите на этого букарея! Не слышал, что ли, что моя гората подлетает! Иль тебе этот урод мохнатый на ухо наступил? Позавчера ему самому уши драла. Теперь вот где-то в буреломе прячется, плачет, воет от обиды, психологическая деформация, кору дерет, неврастеник. Представляешь, девственником оказался. А, ладно, пущай его. Надо иногда их в зиккурат приводить. К алтарю счастья. И лучше я, чем кака - нибудь сучка сопливая. Урки, бурки, рыжие каурки… Ай ты против, богатырь боблатый? Так у нас и с тобой может быть кривотолк десноватый. А то вас-то, крутых и поджаристых, много, а я одна такая, пикатая. Ну, еще, вот бабока. Так она уже не все может держать под контролем. Вот и приходиться самой воократить ежесекундно».
- А кто на хозяйстве остался? – Спрашивает Баба Яга.
- Ты еще здесь, поцочка крашенна. Не посмотрю, что бабока, отчпорю, мартинока серавная, в момент…
Тут с ее бабокой начинает происходить что-то невероятно страшное. Раздуваются ноздри, из них время от времени вылетают искры, сама Яга начинает трястись, от гнева, руки, и так немолодые, скрючиваются, глаза пучатся…
- Ладно, ладно, ладно…- идет на попятную пракакая-то внучка, - но ты тоже хороша. Сама тут расфилистонилась с Ильюхой, куретоп у них скряшный, видите ли, а какой может быть настоящий куретоп с энтим скрякаличником, с боблатым?! С ним раз-два, хореографию подняла, и в кубрик. До утра «яблочко» танцевать. И весь куретоп. Он ведь только это, да еще кому нито мордалезу начистить, вот и вся его жизнь богатырская. Да, еще ковш браги три раза в день. Так что бабока, не обессудь, кто не успел, тот в канаве оказался.
- Че борначит!? Я тебя спрашиваю, кто в салоне за старшую остался? Кто бдит и гимны поет?
- Бабока! Сейчас день-деньской, а жизнь в нашем салоне начинается ночью. Сняла я боевое охранение. Ведь из бара не вылезают, буферизацию они, сучки, проводят. А потом плати им еще за это душлоны сверхурочные. Несусветные драпуги! Храпят, сопят, силуэтчицы. И пусть храпят. Через час вернусь, рота подъем, и начнут всем отрядом до утра хореографические этюды выправлять, нам с тобой на хлеб с маслом зарабатывать.
- Васька вылечилась? – Первый раз осторожно подает голос богатырь Илья. Женщины Яги, как по команде, начинают сверлить его взглядами.
- Демоницы! – Корчится Илья.- Спросить нельзя! Пепенки! Я кавалер Биби- кровь шарфа! Молчать! Да перестаньте, девушки, а то возьму сейчас палицу…
Антонина берет палицу, та рассыпается в труху прямо в ее руках.
- Каку таку палицу?! – Иронизирует она. – Палицу. Энту, что ли? Вот ты, Илья, вот вроде уже зрелый отрадный бимудный састрел. 33 года в мае кибичит. Ну так давно бы уже и женился на ком – нибудь из оронских, детей завел. Оронят. А то только с нами можешь. А без нас – не можешь. Как так то?
- Это ты меня спрашиваешь? – Гневно орет Илья.
- И не говори, - вступает старшая Яга, не обращая внимания на вопль, - все пьет да гулят. И еще об кому нидь по морде дать. Вся ничатка тута, больше и нет ничего. Уфугай, что тут бакланить еще. Ваську он вспомнил! А когда болестью-прелестью награждал, ниче не помнил, а?
- Мы тут профсобрание собрали, - смеется Антонина, - говорим: расскажи, девушка сиюминутная, как такая плятотень с тобой приключилась-создалась? Илья-богатырь, да? Он мириклюкнул в День труда? Так она заливается, ниче толком в ответ не говорит, талдычит только: ужасти какие прелести, можно пивка еще. А то мы не знаем, что это она херес залакировывает. Нет, бабока, надо салон переносить. Вот, на той стороне Луны у нас сколько земли? Или не земли? Луны. Давай туда сэкстраполируем, а, родная? А что касаемо Ильюхи… Так понятно все. Мы - то с тобой, бабока, уж сколь веков ябздун – травой вставляемся. Со времени времен. Потому, ничняточка, и не боимся ниче , ниче нас не берет. Ну и какая тут на хер Василиса, скажи ты мне на милость! Ситуэйшен, а?! Лаввуменс. Ту.
- Двое. Организованная группа. Криминальный инцест. Групповуха западлючная. Бабауля паровоз. – Илья, похоже, страх потерял.
- Так. – Антонина с горечью смотрит на него. – Былинник, мря, речистый. А про заем в Перекрастизбабанке не забыл? Скоко у тебя там?
- Ты это, Тонька. Ты молчи, не загоняй в угол. Ты че, это, из агентства, чо ли? Из этого, тьфу, вылетело,..
- Мордобойного. Дурак ты, радость моя. И банк, и агентство – мои. Через оффшоры купила, уж год как. А вот не знал, значит, работает, зачучуха.
- Че это за чучуха?
- Идеологию у Кольки-корейца вызнала. Характер вызнала…а он прощения не попросил….Тьфу ты, узкоглобик…Я ему погоняло дала: «чамканман йо». «Минуточку», по ихнему. Такой, понимаешь…экзистенциалист…чуть что – «минуточку»! И уплыл куда-то. И ищи ветра в поле. А девушки может ишо хочут, тогда как? У, морды за такое бить надо. Все равно когда – нибудь попадет на пехло. И завьется в тесной печурке огонь, мы же не графини, мы и корейцем не побрезгуем. Такой, понимаешь, интернационал иногда из трубы закурится, что хоть стой, хоть падай. А заем возвращай, Илья. Тут тебе, молодец, даже собственник не поможет.
- Погодь, - осторожно шепчет старшая Яга, - Тонька, так этот банк, чахруевый, перекрест который, твой, однако, получается? Так это ты у нас поцока крашена получается? Так это от тебя эти коллекторы в мою на курьих ногах башенку сунулись. Вон, видишь, два пня?
- Бабока. Это бизнес. Тем более, финансы…
- Ах ты мартинока серавная! Ах ты змея подколодная! С родной бабки бабки драть. Да еще с этими…
- С неумолентами, - угодливо вставляет Илья.
Женщины замолкают и смотрят на него. Илью вновь начинает корежить. Яги отводят взляды. Антонина деловито говорит.
- Значит-ца так, бабока. Ты взяла 6 месяцев назад 300 000 тысяч под 14 неумолентов. Так?
- Так.
- Я тебе просчу неумоленты. Но ты больше с этим поцем никаких, чтобы даже куретопов, скряшных там, не скряшных…Ми фас понимай?
- Я, я. А пофилистонить – то можно? А то скушно бывает вдругорядь, а ровни – то в лесу уж нет. Все в печь ушли.
Антонина прыскает. Бабка чихает.
- В печь! А из печи?
- А ты, внучка, хоть и пикатая, а бояться должна. Потому как это закон природы. Биологическая цепочка, пищевая. Хочешь, не хочешь, а исть-пить надо. А с поцем антиресно даже.
- Антиресно! Я ему кажные полдня райские кущи устраиваю. Правда, он их че то за ад держит. Нет, бабока, горя он еще не видел! Впереди у него, горе - то.
- Че такое?
- Да. А че… Я еще когда девкой была, дак он надо мной пристинивал.
- Да ты че! Дак что ж молчала-то?
- А че филистонить зазря? Что бы ты изделала, когда сама кажну ночь…Из коттеджика твоего ногастого каки вопли-то раздавались! А он днем придет, вот сюда, на опуцку энту, и ну меня обласкивать, лесить да куролесить. Нет, ниче такого, буркалами да лапами обходился. Доведет до перекуя натурального, и молвит: дескать, Антонина, есть у тебя цервонцы золотые . Займи один на полвека. Я давала, без неумолентов и бересты нотариальной. А он возьмет, на зуб попробует, цыкнет вон в дырку-то… А ну, покажь бабоке дырку, богатырь боблатый… Вот, бабока, цыкнет в нее, баю, а потом, пасть поганая, и молвит: « А все равно, говорит, Антонина, женщины я в тебе не вижу!» Ну и как после такой юности на сексуальной почве было не затурунится! Вот не поверишь, бабока родимая, в подушку рыдакала – калякала… Жарки вот, в энтой тайге витимской, бывалоча, никли. Через пару веков на «сотбисе» выставим.
- Кого выставим? Жарки? – Не врубается Баба Яга.
- Кого, кого…Не кого, чево. Каки жарки? Цветы, однако, у их и жизнь-то полтора дня. Копейки в Лондоне никто не даст. Подушку, конецно. Артефакт былинный, ему цены не будет. Думаю, тыщ за триста уйдет.
- Валюта? – Быстро спрашивает Илья.
- А тебе како дело будет?
- Дак как? Рыдакала-калякала-то через меня. Неумолент надо будет заплатить, хозяйка.
- А че ждать? Давай, прямо чичас и заплачу. Где тут у нас побрякушки? Сщас мы их оборвем, грушки-побрякушки синие, проклятье народное! А потом уж и расчет будет. Драмистуд! Драмистуд! Иди сюда, фулюган эгобразный.
- Да вы че, Яги, сдурели сегодня?! То хореография, то грушки-побрякушки…Че, дел других нет, чо ли? Отойди от мени, мартинока серавная!
- Иди сюды, я казала!
- Тонька! – Одышливо и трагически шепчет Баба Яга. – У тебя откудова цервонцы царские? Отвечай, паршивка кудреватая!
- Митреватая, - опять угодливо вставляет Илья, - у ее, бабауля, в кажном селе окрест по Митяю имеется. Таков ее ведьмин ненасытный кураж – принцип! И что бы на это сказал тот же Лев Николаич?! А цервонцы московские, тамотко она первоначальный капитал раздобыла. И кто таперя скажет, как! Токо Пушкин, а и того басурмане извели. Закатилось солнышко русской поэзии. Так что Тоньку-то особо не прижучишь, бабауля. Да у ее вообще ДШК на огородах закопан, мля! Какие на хрен свидетели первого миллиона! Вот и Александр Сергеевич под ее, ведьмину, руку, не иначе, попал. Тот хранцужицко – то так себе был. Один кок да понт устюгаемый. Неет, это не Дантес –Шмантес, это ты, Антонина…И вот энтому уже свидетель имеется – Валентин свет Непомнящий… Этот завсегда телом здесь, а душой тамотко. Он авторитет поконешный. Тонь, скажи – поконешный.
- Поконецный.
- Эх, родимая. И по ево, тебе ведь цо не поручи, ты из всего пир во время чумы устроишь.
Баба Яга смотрит на богатыря и чешет клешней в затылке.
- Антонина. – Задумчиво говорит Баба Яга. – А ведь Илья тебя грамотно сливает. Умеет, как приспичит. Как будто и не занимался этой поганкой…э –э… как ее…вспомнила, фэнтази. Так все потом в народной памяти и останется. Задолбали эти мифы. Так что, пожалуй, пора бабягушить молодца. Ты за цервонцы потом отдельно ответ держать будешь, а щас…Конечно, мера нечеловеческая, так ведь и он не совсем хомо сапиенс. То есть, хомо, конечно, но с большой трипиздью, да. Ниче, ниче, унучка, а то потом – то поздно станет. Ну так че, с маклявок начнем, а, родная? Они куды как качественно память отбивают. Через час агукать начнет, богатырь наш боблатый. Давай макушку-то, поц раскудрявый. Да не дрожи, не дрожи, после десятой уж ничего и чувствовать не будешь. Анафест, словом. По ихнему нирвана. А когда свет в конце трубы покажется, так ты, мокруй подмосковный, хрюкни. И ниче тут антигуманного, никаких таких преступлений против человечества. Наша, ведьмачая, лоботомия, можно сказать, народная, она наскрозь любовью к пациенту пропитана. А вот Иван Васильевич ваш разлюбезный, сейчас бы дыбу сноровил прямотко здесь наладить, и обязательно щипцами раскаленными…Ну, ето, конечно, еще дурная болесть мозги ему хорошо впрятывала … Вот так! Вот так! Потом еще на конюшне Матвей вожжами чуток поправит, он завсегда мои чудрюки правит, и полный кажинн будет… Кажинный раз, на эфтом самом месте…Это хто к нам жалует – пожалует? Без звонка, че, опять на мобиле ни копейки ни у того, ни у другого?! Че за стрелка така странна? А мы тут с унучкой безумствуем помаленьку, ага.
На поляне появляются медведь Конебрат и кот Урблум. Они не доходят до Яг и Ильи метров десять, тормозят. Издали Урблум спрашивает.
- Что-то вы, уважаемая, сегодня строги больно. Не слишком ли радикально? Не так их уж и много на Руси, Ерусланычей.
Баба Яга досадой отпускает Илью, тот по собачьи отряхивается.
- Вот тебя, мля, не спросила, дулбулонец драный. Идите куда шли. Поди на лекцию, в эту свою, КПЩЬЮЭ. Угадала?
- А вот и нет. С этим покончено, враз и навсегда.
- Че так?!
- Разошлись на морально-философской базовой основе.
- Ну - ка, ну - ка, ссыкунец. Расскажи Ягам, че это за основа.
Кот разворачивается уходить – он обиделся. Яга говорит.
- Урблум. Котофей. Вот уж не ожидала от тебя обидок таких. Сразу видно, что хоть и авторитетный ты кот, но не доподлинно рассейский. Видны, заметны, ирландские куморочи. Иначе бы знал, что в стари изначальной ссыкун был одним из самых приближенных слуг царя-батюшки. Должность такая, а не то, о чем, отец мой, ты подумал. Ночной горшок вовремя доставал и убирал. Што ты! Агромная честь! Но и ответственность была. А не дай Бог не успеет слуга любезный, обоссытся помазанник, ну и всей семье ссыкуна тода секир-башка. Но ничо, жили, работали. Уберет горшок, бывалоча, и к бересте – до утра грамотки кропает. Драмы, прозы, аналитики…Ну, вроде как царю справочки. Чо, кто, зачем и почему. Нынче ссыкуны цвет нации составляют : поэты, художники, писатели. Антиллигенция, короче.
- Говно это, а не антиллигенция, - ворчит Илья. На лице у него улыбка до ушей.
- Молчи, убогий, - строго говорит медведь Конебрат. – Вот из за таких, как ты, Ерусланычей поганых, и погибла Родина. Военспецы мудачатые.
- Че ты, че ты, - затараторил Илья, - какой я военспец! Я в Крыму остался, да, не успел на последний борт, так меня эта сука хроногнойная, Землячка, чуть было сначала в подвалах не уморила, а потом к стенке повели когда, я уж и раскрылся…Короче, употребил сказочный ресурс, слинял, и Черно море переплыл. Потом в Константинополе ох намаялся… Нет, ну был мандат, конешно…Без него как?! Без него даже золота рыбка не помогла бы.
- Тьфу! – Плюются обе Яги. – Сука ты все же Илья, а не матрос. Вот зачем ты, Урблум, помешал. Сщас бы новый человек был, с мозгами ясными, незамутненными. Ладно. Так че, все таки, с КПЩЬЮЭ? Расскажи. А то, может, уже горизонт черен от туч? Может, уже надо перевозить в енотовой шубе цервонци наши в Бенилюкс?
- В шубе? – Удивляются меря.
- От ты погляди на них! Чудь беспросветная! А как вы таможенный пост в Шереметьеве с такими эквивалентами проходить собралися?
- Как?
- Так ото ж. Вы бабку то слушайте. А – а- а- пчи – фру! А – а – а – пчи – гру!
Ребята тактично и терпеливо стоят, пережидают.
- Яга! Уважаемая! Просветите! В будущем могет пригодиться.
- Не могет, а может. Значитца, так. Вшиваешь цервонци в агромадную енотовую шубу, пьешь подряд два стакана водки, закусываешь квашенной, и , когда к тебе таможенник горибнется, говоришь: «Пшел вон, смерд. У-у-у, семя холопское! Распустились у границ! Сиди и не питюкай.. Иначе …» Они даже не ждут – что иначе. Обычно отворачиваются. Ну, если быть точной, от трости уворачиваются. Тут уж кого достанешь…Шуба – то с цервонцами, шибко не развернешься. Ну, а если уж попался холоп, тады ой, виноватых нету…У меня трость на заказ, из сибирской лиственницы, железо, а не трость, духодольцы вы мои милаи. Кричат: помилуй, матушка. Один только на памяти все упорничал, не пропускал. Дак я его скрозь этот зеленый коридор пару раз прогнала. Шипит: Салтычиха, а штамп ставит, гангкудка, куды ему деться. Да. А потом летишь себе в родимую Голландию. Не зря из нее Петруша-то, было время, не вылезал. А ты как, Конебратка, после вчерашнего? Ты уж прости, унучку-то. Она как лучше хотела. Не знала Тонька, что ты этот…целкобакст. Прости, ежели как не так в зиккурат зашла. Привыкла, понимаш, все через задний вход. Ну так она же все же зенчина!
- Кто женщина?! Антонина женщина?! – Ревет Конебрат. – Да таким женщинам, как она, только у андронного коллайдера сначала пакостничать, ага, а потом с веником убираться, а не интимную сферу ладить. Зиккурат! У –у –у шалава дремолесная! Сщас задеру, мартиноку серавную, и пусть кончатся времена времен! А ты че лыбишься, колобок портяношный, богатырь боблатый! Че ты все время лыбишься…
- Кип смайлинг, - удерживает кот медведя.
- Да какой кип смайлинг, - довольная, что отвела разговор от внучки, Баба Яга, - это от моих маклявок побочный эффект. «Улыбка колосатая», называется. Сщас мы ее…
Баба Яга дает Ильюхе какой-то странный подзатыльник, и тот перестает лыбиться. Он становится серьезным и деловым. Спрашивает.
- Так что, граждане, у вас там все же в КПЩЬЮЭ приключилось? Если не секрет.
Кот Урблум и медведь Конебрат молчат. Потом котяра говорит.
- Так они Создателя не боятся. Да даже не то, што не боятся, а супротив концепции строят.
- Вот и вкладывайся после этого в высшую школу, - с досадой говорит Антонина, - а поконкретнее можно, хралупастики?
- Понимаете, ведьмочки разлюбезные, у них в каждый курс вложен постулат – «надуй конкурента». Ну, обертка разная, а смысл всегда этот. И даже если в собственной маме конкурента почувствуешь, то и ее жалеть нельзя. Иначе бизнес не имеет смысла. Короче, как писал один поэт: « как увидишь конкурента / на…би его». Ну, вот так. А если тебя…на…би! И без точек, в натуре! Че – то нам это западло.
- Ну да. – Задумчиво говорит Баба Яга, - Не зря он тогда с лотками – то у храма так круто…Я еще удивилась, такой был спокойный мужчина, а вот и он не выдержал. Помял малехо менял очковатых. Согласна, эти кого угодно достанут. Потом, правда, все все перекопытили. Ну, это уж потом, через времени тьму.
- И эх, - сквозь слезы молвит Антонина, - царица небесная, ну их к едреной бабушке, эти оффшорные активы. Забирай, бабока, делай с имя, че хошь. Вот и глаз дергает, космос, однако, свой кисмет посылает. Или инсайт. Ой, чур меня, передчур! Я, бабока моя золотая, вот только салон себе оставлю…
- Знаем мы твои кисметы. Инсайдерскую инфу уже из вселенной начала скачивать…
Здесь Баба Яга заходится в непрерывном чихе. Все стоят, переминаются, терпеливо ждут.
- Времена! – Шепчет медведь Конебрат коту Урблуму. – Унучка на бабку…
- Пра пра пра на пра пра!
- Дак че. Русь. Мы сами-то…Старина. Брат.
- Брат. Старина.
- Тонька, кублюга сатанинская, подстилка бесовская…Прокляну! И даже не дергайся за пулеметом!
Чих прекращается. Тишина.
- А и то, - кивает головой довольная Баба Яга, - салон – это друга опера. Салон, он же потомственный, семейный, фамильная традиция, вглубь уходит, в нем еще Анна Павловна Шерер скурлытничала, а потом Александр Иванович «Яму» начинал записывать. Накоробчит, бывалоча, страничку – другую, водочки попьет…Эх, золотое время. Да че. Надо, надо страну поднимать. А то весь цивилизованный мир уж от зависти воет – че, это, дескать, они недра насилуют! Да кого хочим, того и насилуем. Погодь, и до вас дело дойдет. Начнем скоро кряжить-коряжить. Опять спрошу, куда силуэтчиц девать? Не на улицу же. На улицах и без них полное ку-ку. Мы, роттитить, не английские премьеры, мы себе этого позволить не можем. Вот народ некоторый в печь советует, дак большие сомненья. Тут не только головой, душой решать нужно. Русские мы Яги.
И весь сказ на этом.Александр Князев:
- ЭТО УЖЕ ПОТОП СОЗНАНИЯ!
* * *
Юрий Извеков:
- Да и язык распускать не всегда было наказуемо - наказывали, как правило, за валюту, связи с иностранцами (если с валютой и шпионажем не связано не очень и наказывали) и злостную пропаганду.
Юрий Извеков:
- Особенно, когда выпьют...
Юрий Извеков:
- И девочка Дуся и бабушка Маруся...
Один Золик, сучара позорная, почти не пил.
Золик! Сучарой позорной в 1432 году назвали Жанну д Арк жители Руана.
Гордись!Юрий Извеков:
- И Олег Прокопьевич Баснин нет, нет да и выпьет, Царствие ему небесное - я там у себя портрет его вывесил с натуры нарисованный.
Он, Прокопьич, стоял на крыльце общежития, облитый заходящим предвечерним солнцем, и с ужасом, нервной дрожью, позывами убежать в тайгу, наблюдал, как по пыльной дороге вместо одного ханурика к нему плетутся двое.* * *
Валерий Старовойтов:
- Андрей, написали хорошо, страха нет, есть чувство омерзения к моськам, срубившим на гране фола, у матушки России бабла, сидят в Лондонграде и тявкают на нее по поводу и без. Смерть Б. Немцова была предопределена, слишком был бесшабашным и рисковым, по-русски, но с еврейскими корнями. Жаль, просто по-человечески жаль!Helen Jones:
- А вы подонок, все-таки.
Я таможенник.
Мне за державу обидно.
А так-то по фигу.Марина Вагапова:
- Да-а, какой неприятный у Вас статус. Что это Вы, не сдержались?
Хотя, не в этом дело. У Вас, деревня, как оскорбление.
А насчет того, что статус неприятный, да я и сам этого не люблю. Но вы почитайте, что эта полуграмотная домохозяйка несет в сети. Надо иногда их приводить в чувство.* * *
видео Ravi Khanna: https://www.facebook.com/drravikhanna/videos/3988623250248/
Moon Arora:
- This is Zumba* * *
* * *
И еще была тетя Берта, немка, вывезенная от греха подальше женихом, моим дядей - дедом из разрушенной Германии в 45. "У нас в Ляйпциге ничего подобного до войны и представить себе невозможно было!"
Мда. У вас, в Ляйпциге, до войны... Тоже не вариант.* * *
"... Вы только посмотрите на лица этих уродов, они почти одинаковые: СОЛОВЬЕВ, НИКОНОВ, КИСЕЛЕВ, КУРГИНЯН, ГОЗМАН (! А.С.), ПУТИН, ЗАХАРЧЕНКО"
Но, дорогие танкисты и уважаемые старушки, это еще не все. Коммент написал SAFFAR MAMMADZADA! Человек из БАКУ с лица не общим выраженьем.* * *
Герман Садулаев
- Дорогие мои бывшие друзья! Можете объяснить мне, почему вы уверены, что я обязан как-то особенно скорбеть по поводу недавней кончины сопредседателя партии «Парнас»? Я, конечно, наполовину гот. Но русский язык понимаю. Объясните мне по-русски, по-человечески: почему лично я и именно о нём должен скорбеть?...Юрий Извеков:
- Забудут "политика" с внешностью и ухватками провинциального шулера, как забыли Старовойтову - будут поминать в связи с очередной кампанией.Константин Камышанов:
- Апартеид жизни и смерти. Смерть чатланина - это событие. Воровство чатланина - это добродетель. Плевать в кормящее быдло - долг. Уничтожать приютившую страну - геройство. Оскорбление святынь - чатланская святость. Смерть наших детей в Донбассе - писк таракана. Любой посягающий на святость и право чатланина грабить должен быть уничтожен, как раковая опухоль. В этом диаспора чатлан единодушна и непримирима.
P.S. Извеков, а тебе, после такого коммента, должно быть стыдно. Я ведь чувствую, что ты еще трезвый. Чатланин всегда чувствует, когда его знакомый чатланин трезвый.* * *
* * *
"F-35 говорите? Хм. Ну, ну..."
— с Олегом Одинцовским.
А вот с людьми все не просто.
Из собственной практики:
"17, 17 ответьте..."
"Чего?"
"17... связь есть?"
"Нет."
"А как... мы с тобой?"
"Не знаю, как."
"Так мне что докладывать: есть связь или нет?"
"Нет."
"Понял. 32, 32, с 17 связи нет."
"Кто сказал?"
"17 сказал."
"Твою в бога душу мать..."* * *
* * *
Наталья Ахпашева:
- Грустный.Юрий Извеков:
- А чего грустить - одна пустая, одна на донышке, а две зато почти полные, как говорил Харанохоев по научному коммунизму: база роста есть.Наталья Ахпашева:
- Грустный, потому что на поминки похоже.Юрий Извеков:
- Не - это на Иркутскфесте после удачного выступленя расслабляемся.Николай Андреев:
- Всё водка да водка... Книжку бы почитал ))
Николай Андреев:
- "Улисс"!!! Я почтительно склоняю голову...
Ты купи, да начни читать.
Центробежное действие обеспечено.
Многое непонятно, но как в воронку затягивает.* * *
Поздравляя меня, зачем-то стал на табуретку.
Ни у кого больше такого фото нет. Потому и вывешиваю - эксклюзив!
Других мотивов не ищите - их просто нет!
Юрий Извеков:
- Чтобы стихотворение прочитать надо встать на тубаретку - меня маленького всегда ставили на тубаретку, чтобы я прочитал про мишку косолапого и Е. А. тоже, наверное, с тубаретки стихи читает - вон рот открыт - значит стих про тебя читает.Olesia Nikolaeva:
- Ну да, это по привычке, автоматически, как в детстве перед взрослыми. Как про одного нашего с тобой друга сказала его бывшая жена: "Как его в детстве поставили на табуретку читать стихи, так он все никак не может с нее слезть". Угадай, Андрюша, про кого это?
Так до сих пор и не знаю, как из памяти своего компьютера переместить текст (в данном случае - очерк о ЕЕ) на ФБ.
Это дочка делает. А её где-то носит. Как появится, повесит этот очерк на мою страницу.Владимир Невзоров:
- Андрей, нынче в июне в Иркутске ЕЕ объявят Почетным профессором (не скажу чего). Ребята готовят фотовыставку, готовятся к встрече. Может быть, заготовить табуретку?
Хочешь, могу подарить.Владимир Невзоров:
- Такая тоже есть. Давно это было!
P.S. Вова, если ты читаешь эти строки, пусть потеплеет у тебя душа от этих воспоминаний!* * *
Побег в небо. Группа пленных с Михаилом Девятаевым совершают побег из секретного Пенемюнде на бомбардировщике Хенкель 111...
* * *
Я стих редко сочиняю, простите салагу.БОДАЙБО
Ночью в городе Бодайбо;
От мороза вдруг выстрелит ветка;
Попадет в тебя точно и метко...
Что ж так холодно в Бодайбо?Никому того знать не дано.
Дышит вечностью в декабре;
Бог якутский - проси, мол, пощаду...
Ухватить бы его, по окладу;
Как тогда, в новый год, в январе.Но, увы, ни тебе, и не мне.
Что ж осталось в том городе стылом?
Звуки, призраки, да погост?
Крутит слабый февральский норд-ост
Между нами и тамошним миром.Неизвестным и неумолимым.
В зимнем городе Бодайбо;
Не осталось совсем никого?
В "одноклассниках" нет альтер-эго.
Речка с золотом - так давно.Самородки. Шурфы. Бодайбо.
* * *
Наверное, не так много людей в стране может твердо сказать: я точно знаю день, когда для меня началась перестройка. Автор этих строк может – причем не только в эмоциональном плане, а конкретно, с подтверждающим документом – 15 апреля 1986 года. Документом служит пожелтевший экземпляр газеты «Советская культура», вышедшей в этот день со статьей Евгения Александровича Евтушенко под заголовком «Личное мнение».
Это был прорыв, один из первых прорывов гласности, без которых никакой перестройки конечно бы не было. Джина выпустили из бутылки. Но выпускали долго, неохотно, лишь когда товарищи большевики поняли: надо помаленьку уступать, иначе дело грозит стать совсем скверным. И первыми пошли на уступки самые «рьяные», я бы сказал, оголтелые, коммунисты. Но это, как оказалось, была лишь маска. Под ней самые циничные. Впрочем, обобщать не буду, но у нас в редакции, все обстояло именно так.
Вот к такому господину, секретарю парторганизации газеты, я давно приставал с идиотским, по тем временам, предложением. Сидели как-то, выпивали вечерком, в отделе коммунистического воспитания и марксистско-ленинской эстетики, ну я и озвучил давно вертевшуюся в голове идею: давайте, дескать, закажем что-нибудь Евтуху. Секретарь, сидевший рядом, презрительно скривил узкие губы и промолчал. Намек на то, что закусывать надо. Закусывать по молодости я не любил, потому продолжил тему. Секретарь так же молча допил коньяк и ушел. Но меня зацепило…
С тех пор, где-то раз в неделю, я заходил в его кабинет, находил в столовой, встречал в коридоре, сталкивался перед входом в редакцию и, стараясь глядеть в сторону, чтобы не рассмеяться, неизменно предлагал: ну давай, закажем что-нибудь Евтуху… Он быстро и молча уходил от меня. Вся редакция уже потешалась над этим довольно мирным идеологическим поединком. А зря, между прочим…
Но вот подула поземка гласности, и все потихоньку начало вставать с ног на голову. И наступили тот день и час, когда я, чертыхаясь про себя, отвечал на десятки писем из скопившейся за месяц моей редакционной почти, а Бог в это время готовил подарок не только мне, но и всей пока еще потенциальной демократической общественности. В кабинет зашел секретарь, довольно, кстати сказать, молодой человек, и, ковыряя спичкой в зубах, спросил: «Так что ты там насчет Евтуха говорил?» И в уме, и в чувстве юмора ему не откажешь. Одним из первых вычислил вектор неизбежного уже движения. И отнесся к этому вполне мирно, как к стихийному бедствию. Единственно, против чего гласно возражал впоследствии, так это против закрытия знаменитого распределителя продуктов на улице Грановского. Самое больное, значит, место было…
На следующий день, в субботу, я позвонил Евгению Александровичу. Мы долго не могли понять друг друга: поэт был сильно пьян. Но в какую-то минуту сознание прояснилось, и он, довольно четко, переспросил: «Послушайте, я не ослышался? Вы, работник газеты ЦК КПСС, предлагаете мне написать авторскую статью «Личное мнение»? Да вы хоть представляете, что я в ней напишу?»
Я сказал, что именно на это и надеюсь. Он попросил перезвонить ему завтра. Я понял, что так и надо сделать. Впрочем, все это было уже делом техники….
Хотя статья проходила не так-то просто. Начальство, скрепя сердце согласившись на рискованный, по их мнению, эксперимент, инстинктивно хваталось, читая абзацы, за пистолет. Но не тут-то было – Евгений Александрович, человек быстрого ума, да и тертый именно в таких делах, мгновенно разобрался в ситуации. Любопытный момент: Альберт Андреевич Беляев, тогдашний главный редактор газеты, в свое время трудясь в отделе пропаганды ЦК КПСС, «работал» с поэмой «Братская ГЭС». И Евгений Александрович в кулуарах с удовольствием рассказывал, как Беляев настаивал на том, чтобы в поэме появилась «хоть строчка о руководящей роли коммунистической партии в строительстве ГЭС». «Ну и что, вставили»? – спрашивали мы.
- А куда было деваться, - со вздохом говорил Евтух. Но тут же вскидывал глаза с неестественным блеском. – Но теперь этот номер не пройдет…
И слово он держал. На моих глазах Евтух взял полосу с вымаранными абзацами у заместителя главного Дмитрия Мамлеева, и демонстративно порвал ее.
- Или идет так, как есть, - говорил он бледному, как полотно, Диме, уже не переставая сосущему валидол, - или снимаю статью…
И почему-то добавлял: «И чтобы вы, со своим корпоративным мышлением, больше никаких правок без моего согласия не делали…
Деваться им было некуда: главный в первый же день, подстраховываясь, рассказал о будущей статье Егору Лигачеву, тот дал добро, видимо, считая Евтушенко человеком полностью лояльным, и Дима испуганно соглашался со все больше наглеющим поэтом.
Статья вышла чеканной, как будто вырубленной из камня. Речь шла, естественно, о праве людей на личное мнение, о возможности озвучивать его, не боясь последствий. Евгений Александрович, наглядевшись на наше, деморализованное его напором, руководство, писал: «Гласность немыслима без драгоценного права ненаказуемого личного мнения». О перестройке там не было ни строчки – просто еще и понятия такого не было.
На сигнальном экземпляре газеты он «вырубил»: «Дорогому Андрею Соколову – моральному соавтору этой статьи, с огромной благодарностью за боевое товарищество». А предисловие к «Личному мнению» написал тот самый парторг. Написал, как всегда, блестяще, были там такие слова: «Время сейчас такое, что и слово – своевременное, емкое, концентрирующее дух времени – становится социальным, гражданским действием». И опять угадал: скоро СМИ стали играть в нашей жизни чуть ли не главную роль, стоит только вспомнить, что творилось в те годы у стендов с «Московскими новостями», разоблачения «Огонька», да и сама «Советская культура» постепенно превратилась просто в «Культуру».
Так началась моя дружба с поэтом. Сначала она носила только творческий характер. Теперь, когда возникали проблемы в еще пока советском искусстве, я звонил Евгению Александровичу, излагал суть, он писал текст. Так мы вытащили с полки фильм Александра Аскольдова «Комиссар», помогли «Плюмбуму» Вадима Абдрашитова, воскресили имя писателя Платонова, в общем, натворили немало славных дел. В газете он стал «Священной коровой», ему разрешали практически все, и мы, что называется, «гуляли по буфету».
Где-то через полгода, в конце августа, он позвонил мне и предложил поехать в Карелию, на фольклорный фестиваль, назывался он, дай Бог памяти, «Кижские белые ночи». Я, тогда еще и не подозревавший об истинных причинах этой поездки, спросил, чего это вдруг его заинтересовали именно эти ночи. В ответ Евтух как-то замялся, потом сказал, что это инициатива его друга по Литинституту Марата Тарасова, местного поэта.
Как-то все это странно звучало. Уже немного узнав прославленного, популярнейшего поэта, я не удивлялся, когда он отказывался поехать, ну, к примеру, в Канны. Некогда – и все тут. Нормальный советский человек в Болгарию, как в рай, ехал, а этому некогда… Ну, у богатых и знаменитых, как известно, свои привычки.
А по Москве вовсю гуляли слухи: английская жена Джан изменила Евгению Александровичу с грузином по имени Юра, произошло это на его даче в Абхазии, и так далее, и тому подобное…
Главное оказалось правдой: и то, что грузин, и что Юра, и жену, негодяй, увел. Естественно, Евгений Александрович был, мягко говоря, в дурном настроении. Мы встретились утром в аэропорту «Быково», он, в немыслимой кепке из разноцветных клиньев, оранжевой рубахе и огромных черных очках, хмуро кивнул мне и спросил: «А что ты там делать будешь?»
Но и к таким поворотам я уже был несколько подготовлен. Не обижаясь, да попросту и не обращая внимания на вопиющую бестактность, я ответил, что дело всегда найдется. Он еще раз хмуро кивнул, и мы пошли на посадку.
Встречали нас Марат Тарасов и Лева Левинсон, детский поэт. Черная «Волга» подъехала к трапу, и Марат, в то время первый секретарь местного отделения союза писателей, долго извинялся, что «Чайка» из Совета министров был в этот час кем-то занята.
- Ну, это мы вряд ли перенесем, - чуть-чуть развеселился Евтушенко, - хотя возвращаться, конечно, накладно.
Мужики успокоились, и мы поехали в гостиницу. Дальше лично для меня все было прекрасно – сервис Марат устроил примерно на том же уровне, где-то между черной служебной «Волгой» и единственной на весь Петрозаводск министерской «Чайкой». Да и в Евтух, по-моему, был вполне доволен.
Странности начались вечером, в ресторане, находившемся на первом этаже гостиницы. Сидеть рядом с Евгением Александровичем было просто невозможно. Он излучал такую массу нервной, порывистой, рваной энергии, что становилось не по себе. Я никак не мог понять, в чем дело. Да и карельские поэты тоже поеживались и также ничего не понимали. Евтух ронял бокалы, прерывал тост на середине, почесывался, ерзал и все время оглядывал зал – как будто кого-то ждал. Кого он мог ждать в столице Карелии, очутившись здесь в первый раз? Короче говоря, если бы он тогда попытался почесать своей длинной ногой за ухом, мы бы не удивились.
А его уже начали узнавать. Люди подходили, пытались познакомиться, выпить, поговорить… Евгений Александрович на них почти не реагировал, часто и лихорадочно выпивал, что тоже было непривычно, и опять вглядывался в сидящих за столиками людей.
- Андрей, можешь выполнить одно деликатное поручение? Взамен я скажу тебе, кто сдал нашим чекистам Синявского с Даниэлем.
- Да я бы и без того выполнил. А кто сдал?
- Американцы. Министр юстиции Роберт Кеннеди. Завел меня в ванную комнату, включил воду и рассказал, что это они информировали нас, кто печатался на Западе под псевдонимами. Все, теперь давай действовать.
- Да я что, отказываюсь, что ли? Делать-то что?
- Вон за тем столиком, видишь, девушки сидят. Вот та, справа, видишь?
Я видел. Хорошенькая, плотная девушка, с круглым лицом, большими глазами… И что?
- Слушай, как бы мне с ней познакомиться? Ну я сам не могу подойти, понимаешь же. Тут на полгода разговоров будет. Как бы ты ее за наш столик, а?
И из-за этого весь сыр-бор! Хотя, как потом оказалось, все было не так просто.
Конечно, я быстро вытащил девушку-карелку по имени Марина за наш столик. Сделать это было просто еще и потому, что все три девушки учились на филфаке Петрозаводского университета. Евтушенко они заметили давно, но подойти стеснялись.
Через полчаса мы уже сидели за столиком втроем – я, Марат и Лева. Я вообще-то слышал раньше о необузданной любвеобильности поэта, и все равно был немного ошарашен. А Марат и Левой только посмеивались, им было приятно, что Евтух так набросился на карельскую девушку.
Но ничего особенно не произошло. Евгений Александрович погулял с Мариной вокруг отеля, потом дал номер своего телефона в гостинице и попросил позвонить ему дня через два, не раньше.
- Почему через два? – спросил его я.
- А, - неопределенно махнул рукой Евтух, - в общем, через два.
И пошло-поехало. С утра газеты, телевидение, часов в пять выступление поэта, потом вчетвером шли в ресторан, и в середине вечера Евгений Александрович показывал мне очередную девушку. За это он поведал нам прелюбопытнейшие подробности борьбы за власть в Союзе писателей в текущий момент, рассказал о зарождающемся обществе «Мемориал», на которое он возлагал большие надежды, о телефонном звонке ему лично Горбачева, ну, и массу других потрясающих историй. По тем временам – исключительный эксклюзив.
Мы, наконец, поняли, что идет кастинг. Причем по одной и той же схеме: знакомство за столиком, прогулки при луне, телефон – «позвоните через два дня».
- Стоп, - как-то раз хлопнул себя по лбу Марат, - мы же в конце недели на двух яхтах по Онеге к Кижам пойдем, на фестиваль. Вот он и ищет себе подружку в путешествие.
Мудрый и опытный Марат в общем схватил суть, да не всю. Но об этом позже. А тогда мы быстро привыкли к этим психологическим экзерсисам Евгения Александровича, чем могли, помогали, деликатно помалкивали. Для него во всем этом был и еще один плюс – к двенадцати ночи, отправив девушку домой, Евтух мирно засыпал, а мы засиживались за горячительными напитками далеко за полночь. Потому утром было, ну что тут говорить, а ему хоть бы что, наматывал по раннему городу рысцой свои километры, и был здоров, как лось.
Выбор пал на Марину. Объяснять он нам ничего не стал, но, думаю, тут сыграло роль то, что она изучала филологию. То есть, хоть какое-то приближение к литературе. Довольным Евтух не выглядел, но и хмуриться перестал, ожил как-то.
Я шел в ресторан перед его выступлением в парке культуры, заказать столик на вечер. На подоконнике, в длинном сумрачном коридоре, сидел нахохлившийся парнишка. Он окликнул меня: «Эй, брат, не интересуешься?»
- Чем?
- Да вот, финка, - и достал из кармана куртки великолепную финку с наборной ручкой, в ножнах, - трубы горят, выручай.
Карелы вообще просты, как дети. Никогда не делают многозначительного вида, что есть, то и говорят. Иногда их честность, прямота и простота граничат с безумием. Хотя, конечно, в этот раз все было естественно. Финку я купил, сходил в ресторан, зашел к Евгению Александровичу. Перед выступлением он всегда немного не в себе, и сейчас сидел, смотрел на стенку, думал о чем-то. Я показал ему финку.
- Дай-ка посмотреть, - вмиг оживился поэт, - экая вещица.
Он долго вертел ее в руках, приспосабливал к себе на пояс.
- Эх, хороша, хороша финка…
Тут я не выдержал.
- Дарю, Евгений Александрович.
- Ну спасибо, дорогой, спасибо. Сейчас я тебе отдарок сделаю, погоди…
Он порылся в сумке и достал оттуда новенький, еще в целлофане, галстук, красного цвета с фиолетовым отливом. После этого мы, довольные друг другом, поехали на выступление. У входа в парк нас ждал Марат.
- Сегодня аншлаг, - сказал он, - человек шесть сидит…
- Какое внимание к моей персоне, - деланно удивился Евтух.
Тут дело вот в чем было. Имелся в виду не настоящий аншлаг (хотя он-то как раз всегда был), а сколько гебешников присутствует на выступлении. Вот сейчас был рекорд – шесть человек. Марат их опознавал безошибочно, был у него такой дар. Хотя, по моим ощущениям, некоторые из них приходили просто послушать стихи. Впрочем, кто их разберет, где у них кончается служба и начинается простой человеческий интерес…
В воскресенье мы ушли на Кижи. Евгений Александрович сел вместе с сияющей от счастья Мариной в одну яхту, наша компания во вторую. Плыли долго, но не нудно. Марат с Левой попеременно читали стихи, матрос наяривал на гармони, я всем наливал… Все время в каком-то тумане, в прямом и переносном смысле. Изредка туман уходил, и мы видели вторую яхту, стоящего на носу Евгения Александровича, весь вид которого говорил, что он не очень-то доволен происходящим на его корабле. Но делать нечего: при такой волне пересаживаться к нам было опасно.
В Кижах Евтух полностью окунулся в фестиваль, забыв о всем своем окружении. А фестиваль пел, плясал, и на русском, и на карельском… И везде Евгений Александрович был к месту, все были в восторге от его чтения и образа… Высокий, худой, с финкой на боку… Я собирал и ел морошку, Марат с Левой дорвались до зрительской массы, словом, все были при деле, кроме Марины.
Она на острове как-то потухла. Евтух на нее никакого внимания не обращал, и поневоле Марина переключилась на меня. Так вот ходили по острову, собирали ягоды, ели, и разговаривали. Я осторожно спросил, как, мол, плыли-то… Марина со своим карельским менталитетом ответила, что скушновато ему было, час-другой поговорили, потом он замолчал, и молчал до самых Кижей, то есть почти сутки. И спал где-то на корме, а не в каюте, хотя бы около нее.
- Ну ничего, все образуется, - попытался утешить я ее.
- Что образуется? Так просто я даже Евтушенко не дам, - отрезала Марина.
- Дело хозяйское, - только и развел я руками.
Как потом выяснилось, он и сам-то не очень хотел. Тогда зачем все это было нужно? Чтобы поговорить пару часов с незнакомой девушкой, кругозор которой, ясное дело, ни в какое сравнение с евтуховским не шел? Что-то здесь не срасталось, и, когда оказались вдвоем, я его спросил об этом.
- Эх, не бери в голову, - как-то печально ответил Евгений Александрович. Но кое о чем уже можно было догадаться.
В Петрозаводск вернулись усталые и мрачные. Веселил всех только фотокорреспондент ТАСС по имени Семен. Кажется, делом всей его жизни стало одно – затащить Евтуха к себе на дачу, в поселок ХЛАМ – художников, литераторов, артистов, музыкантов. Убеждая знаменитость, Семен каждое второе слово произносил матерное, и как-то Евтух не выдержал.
- Ну что, Сеня, - мягко сказал он, - вот ведь и поселок-то у вас артистов и литераторов, а на языке мат-перемат. Вот я же, или он (поэт кивнул на меня), так почему-то не лаемся…
Семен смутился, но ненадолго. Хоть обороты по части ненормативной лексики существенно сбавил. И вся эта история имела еще довольно веселое продолжение.
Марина попросила подвезти ее до общежития. Она оказалась не городской девочкой, откуда-то из глубинки, Олонцовский район, а вот деревню не запомнил. Когда выходила из все той же служебной черной «Волги», Евтух сделал каменное лицо, а Семен, продолжая трещать ни о чем, обратился к Марине: «Слушай, ты давай, переодевайся, и поехали ко мне на дачу. Там сразу все в баню, а попаримся, с мостков в озеро, голышом, а…»
Мама дорогая, что же с ней произошло! Пунцовая, она побежала от машины, спотыкаясь и ревя в голос. Хорошо хоть место было безлюдное, иначе общественное мнение было бы не на нашей стороне.
- Слушай, Сеня, а ведь твой язык вырвать мало. Тебя кто просил лезть не в свое дело? – грозно спросил Евтух. Семен втянул голову в узкие плечи и боязливо молчал. Евтух глядел на него, а потом вдруг рассмеялся.
- Ладно, поехали к этому черту на дачу. В ХЛАМ.
Как сказал, так и сделали – в хлам. В смысле напились, перед этим основательно попарившись и поплескавшись в озере. Потом уха, потом… потом не помню. И о Марине никто тоже больше не вспоминал.
А в бане была поставлена точка по части ненормативной лексики. Вездесущий Семен решил хорошенько попарить дорогого гостя. Они вдвоем зашли в парную, и что он там сделал, я до сих пор не знаю – то ли ошпарил поэта, то ли слишком горячий пар был, а он хлестанул сразу двумя вениками изо всех сил… Словом, Евтух выкатился из парилки, оглашая всю дачу таким трехэтажным матом, что родные Семена, срочно спрятались на чердаке – оттуда и слушали. Так был решен спор двух интеллектуалов, русского и еврея.
С того дня Евгений Александрович снова впал в депрессию, начал поговаривать, что погостили, дескать, пора и честь знать. Я не возражал, но Марат с Левой стояли насмерть: еще неделю. Тогда Евтух опять начал спасаться работой: выступления, мастер-классы (ничего лучшего с тех пор не видел и не слышал), пресса…
И точку в этой бешеной культуртрегерской деятельности должно было поставить телевизионное интервью, которое Марат собирался взять у Мастера. После этого он еще выговорил пару дней на его дачу под Кондопогой, и только потом отпускал с миром.
Для интервью петрозаводское телевидение выделило самую большую студию. Кроме операторов, вдоль стен сидел интересовавшийся народ, включая и меня. Пока колдовали со светом, направленным на поэтов, возвышавшихся в середине на небольшом подиуме, я сонно разглядывал сидевших – запись шла утром.
- Ни тебе камзолов, ни тебе золотых эполет, ни обнаженных мраморных плеч, - думал я горькую думу, - впрочем, сам-то на себя сегодня в зеркало смотрел? То-то…
И в этот момент взгляд зафиксировал мрамор. К сожалению, плечи были закрыты кофточкой, но лицо было из мрамора, за это отвечаю. Я еще подумал, что вот человек, его бы раньше нам – фигурка, волосы каштановые, мировой стандарт. Потом почувствовал, что кто-то пристально смотрит на меня.
Смотрел Евгений Александрович. Теперь с ними возились операторы, пересаживали, определяли точки, и он явно подзывал меня, украдкой маня рукой. Вообще-то не положено посторонним по студии шататься, но я почувствовал остроту ситуации, и подошел. С двух сторон на меня шипели ассистенты, а в ухо – Евтух.
- Не упусти ее после съемки, узнай, кто такая, а лучше задержи…
И он еще спрашивал, что я здесь буду делать! Что бы он без меня делал…
Он даже не сказал, о ком речь, и так все было ясно. Задание особой сложностью от прежних не отличалось, я спокойно сел, и начал слушать умные речи, изредка поглядывая на девушку. Чувствовался характер. Ну, или порода. Одно с другим связано.
А сам прикидывал, что же Евтух мне за нее должен рассказать: как его дружба с Фиделем Кастро повлияла на развод со второй женой? Или о тайной жизни Екатерины Фурцевой? Журнализм, как и водка, непобедим…
Девушку я задерживать не стал, необходимость исчезла. Просто подошел к ней, спросил, как зовут, увидел в руках книжку его стихов и предложил самой подойти, попросить автограф. Что Маша и сделала.
Он сразу пробурил ее своим, прямо скажем, непривычным новому человеку, взглядом, и, на голову возвышаясь над обступившими его людьми, заорал: «А это кто? Кто вы, кто вы такая?»
- Я? – струхнула Маша, - я экскурсовод. По Карелии, конечно…
- Вот, - он поглядел на меня, на Марата, на Леву, - а вы, халтурщики, чего мне до сих пор показывали, а? Такая страна, такие люди, а показать некому, а? Все, девушка, берите это в свои руки, а автограф я вам потом дам.
К вечеру мы уже знали о ней всё: 24 года, учится на медицинском факультете все того же Петрозаводского университета, мать в нем же работает библиотекарем, отец – геолог, все время где-то на севере… Марат сработал, как всегда, оперативно и надежно.
Знакомство праздновали в том же гостиничном ресторане: от добра добра не ищут, да и привыкли мы к нему, как к родному дому. Маша оказалась смышленым, коммуникабельным, продвинутым человеком. И – что было верхом блаженства – любила его стихи.
Что-то, кроме всего прочего, было необычно в тот вечер. Я думал, думал, а потом понял: первый раз, с той самой минуты, как мы встретились с Евгением Александровичем в аэропорту «Быково», и до сих пор, я увидел его спокойным и умиротворенным. Он не дергался, не уходил в себя, не распускал перья, просто сидел, курил, пригубливал, смотрел на нее, и, отвечая, спрашивал. Решение им было принято.
Хотя в общей сложности не прошло и трех часов, как мы с ней познакомились. Рановато, кажется. Но мы свидетели: решение было принято. И мы прекрасно понимали, какое это решение. Давно уже догадались…
Ночью он подтвердил, что догадались правильно. После полуночи постучал в мой номер.
- Выпить не осталось?
Осталось. Рюмки две он махнул молча, а потом заговорил.
- Вы, наверное, подумали, что я свихнулся, решил Джан отомстить? Есть, конечно, немного, но это совсем не главное. Решил я несколько изменить образ жизни. А одному этого не осилить, уже 54 мне. Нужен друг, жена. А где я ее возьму, Андрей, где? На выступлениях? Чушь. Да и потом понял, что заграница и Москва – не моя география. Эти женщины со мной не уживаются, а я с ними. Вот и пришла в голову мысль – искать надо по всей России-матушке. Вспомнил, как Марат говорил, что самые простые и честные люди остались только его родине. Как видишь, не так уж он и заблуждается. А тут и Марат со своим фестивалем, как черт из табакерки выскочил. Дай, думаю, попробую. Как-то ведь выживать надо, правильно? Не в петлю же… Хотя нет, я бы застрелился. Но, слава Богу, все кончилось хорошо. Завтра пойдем с утра на рынок, надо розы купить.
- Маше?
- Нет. Маме с бабушкой.
- Так вы что…
- Так я пойду завтра предложение делать.
- Евгений Александрович, Маша, конечно, чудная девочка, но ведь можно и еще присмотреться, время-то есть…
- Это у тебя оно есть. Мое уже кончилось. А потом, ну тебе с Маратом что-то кажется неясным, а у меня с этим полный порядок. Маша – именно то, что мне нужно, именно ее я представлял, когда думал о будущей жене. Так что даже мурашки по коже…
- А она?
- Что она?
- Замуж, скорее всего, пойдет. А как потом, что ее ждет?
- А что ее ждет?
- Ну вы сами знаете, что Евтушенко не сахар.
- Да. Евтушенко не сахар. – Он задумчиво посмотрел на меня. – Я как-то об этом еще и не думал…
- Так думать сейчас надо. Потом поздно будет.
- Ладно. Встретимся за завтраком, а потом на рынок. Так что ложись спать, не тяни.
После обеда он вернулся довольный, без роз, и Марат, узнав, что бабушка с мамой все же взяли небольшой тайм-аут, предложил тут же ехать на дачу.
Дачный поселок оказался небольшой карельской деревушкой, домов в 8-10, стоящей на берегу великолепного озера. На улице было пусто. И за то время, что мы там были, я ни одного жителя так и не увидел. В двухэтажном небольшом маратовском домике было хорошо и уютно, но пикник все же решили устроить на берегу, бабье лето, погода прекрасная, грех в стенах сидеть.
- Вот что, мужики, - Марат смотрел на меня с Евтухом. Лева, видимо бывший в курсе, тут же ушел разжигать мангал. – Оно, конечно, мы время хорошо проводим, да ведь можно еще лучше.
- В смысле? – Посмотрели уже мы на него.
- В смысле смотаюсь сейчас в Кондопогу, приведу 4 хороших девушек. Вот и посидим, а там дальше, как фишка ляжет.
- А как Лева?
Сидевший рядом Лева глядел на нас потусторонним взглядом. Как будто и не о нем речь вовсе.
Небольшое отступление. Он вообще, этот Лева…Полгода назад приехал к ним в гости прекрасный поэт Николай Старшинов. Сразу предупредил : «Ребята, я позавчера зашился. Доктор сказал, если чего спиртное в рот попадет, тут же окочурюсь. Имейте в виду». Они внимательно и с глубоким пониманием выслушали. Потом Марат сказал : «Ну, раз такое дело, будем пить соки. Лева, будь добр, слазь в подвал, моя там их для детей назакручивала осенью. Притарань баночку.» Лева притаранил. Старшинов с устатку махнул полстакана «голубничного» и упал замертво. Оказалось, домашнее вино Бог знает какого года. Заматеревшее. Еле откачали беднягу. Или вот, уже в Москве, позвал я его к себе на день рождения в ресторан «Дубровник». Посадил в суматохе с таким же «завязавшем» бывшим алкоголиком, как и Старшинов, другом Игорем. Ну, мой промах. Но от этого не легче. Короче говоря, этот поэт отрочества так перемешал стаканы с водкой и минералкой на столе, что, если бы Игорь не перепутал напиток, было бы очень удивительно. Он и перепутал. Час потом над унитазом маялся. Злой рок всех завязавших, вот кто этот романтичный и безобидный с виду детский поэт, Лева Левинсон.
- Лева? Лева за. Когда он, Лева, против-то был. Ну как, Женя?
Евтух, сначала было как-то по-скопцовски поджавший губы, произнес: «Ну, если все за… Тут уж налицо корпоративное мышление, как я против него…»
Он случайно посмотрел на меня и поперхнулся. Далось ему это корпоративное мышление. Евтух махнул рукой и сказал: «Слушай, Марат, че ты все церемонии разводишь? Хочешь блядей на свою дачу привести, так веди. А то все спрашивает».
Марат быстренько удалился, а мы постепенно накрывали стол, врытый в землю в двух метрах от воды. И каждый раз, подходя к нему, как-то естественно опоражнивали «Столичную», головки которой тут и там торчали из-за туесков, плошек и сковородок.
Видно было, что пожалел уже Евгений Александрович о своем согласии. Отходил, смотрел на гладь абсолютно штилевого озера, возвращался, и опять наливал. Таким образом выражал досаду. Ну а мы за ним – просто так, за компанию.
К тому времени, когда появился Марат с девушками, все трое были хороши. Евгений Александрович пил молча и мрачно, Лева – молча и сосредоточенно, поскольку у него шел новый стих, и он его бормотал сквозь зубы, я пытался говорить тосты, чтобы хоть как-то разрядить обстановку.
Долго так продолжаться не могло. Под анекдоты Марата, мои тосты, бормотанье Левы, желчное молчание Евтуха, девушки гнули шеи и опускали головы все ниже и ниже. Еще немного, и их лбы коснулись бы поверхности стола. Если они и были легкодоступными, как уверял Марат, то это был карельский вариант проституции.
Все-таки какая-то застольная беседа шла, и в конце концов выяснилось, что они не только не читали никаких стихов Евтушенко, но и вообще не знают, кто он такой. Это было уже выше его сил. Евгений Александрович посмотрел на Марата тяжелым взглядом и воскликнул: «Ты кого привел?»
- Так это… При чем здесь поэзия?
- Да чтобы духу их здесь сейчас же не было…
Девчонки, казалось, только этого и ждали. С видимым облегчением они встали и, не прощаясь, молча пошли по проселочной дороге. А Евгений Александрович вдруг вскочил и заорал, что было мочи: «А все равно, вы бляди, а я Евтушенко». Девчата перешли на галоп, прикрываясь плотным валом пыли. А по блестящей глади озера, позолоченной лучами закатного солнца, еще долго глухо гремело: «…тушенко… ушенко… энко…»* * *
Свадьбу назначили на 31 декабря. Множество людей стихийно, как волны, перекатывались по даче поэта, завихряясь, смерчем, то в одном, то в другом месте. Вихрем был, конечно же, сам виновник торжества. Он вставал на табуретку, чтобы его не только слышали, но и видели, и громко объяснял, что он сейчас чувствует. Он говорил о любви, о дружбе, о предательстве, о самом важном.
Дело дошло и до нас.
- Где Марат Тарасов? Где Андрей Соколов?
Мы с Маратом помахали ему из толпы. Лева приехать не смог. Евгений Александрович браво соскочил с табуретки, взял ее, поднес к нам, встал и вкратце рассказал то, о чем вы сейчас прочитали. Нам с Маратом было приятно.* * *
С тех пор прошло почти двадцать лет. У Евгения Александровича с Машей родились двое сыновей, живут они в двух странах – Америке и России. Надеюсь, что все у них хорошо.
* * *
Если и правда «весь мир – театр, а мы в нем лишь актеры», то Евгений Александрович Евтушенко – один из самых гениальных. И не нужны ему чужие роли на сцене и в кино. Надо играть то, что получается лучше, чем у кого бы то ни было – самого себя.
Мне посчастливилось увидеть один из самых ярких его спектаклей. Но вот о чем я думаю. Что это было? Сказка? Святочная история? Комедия? Драма?...
Смешение жанров. Называется жизнь.А. Соколов
Статья в Журнале «Медведь» дек. – янв. 2004\05
ПОСЛЕСЛОВИЕ
С тех пор засел в голове дурацкий стишок, придуманный тогда Маратом.
«Лев Григорьич, Лев Григорьич, отчего на сердце горечь? Оттого, что ты Марат, выпил мой денатурат».
Все уже всё выпили. Евгений Александрович, старый и усталый, заканчивает по телевизору из Америки свою исповедь в трёх частях. Маша, всё в той же благополучной стране нового света, на переезд в которую она в своё время решительно настояла, работает врачом и литературным редактором, пополам, надо понимать. Уже сыновья их взрослые. Дело к закату.
Со стороны – все прекрасно А на сердце – горечь.
О том, почему так случилось, до конца знает, конечно, только он сам и никто больше. Все мы – интерпретаторы. Правда, может и горше, но она и тоньше. И до конца она понятна только ему. Всё. Больше никому.
Наверное, нельзя было начинать поэту, да ещё малолетнему поэту, Жене Евтушенко, со стихов, прославляющих в России Сталина. Я намеренно называю имена. Не диктатору, залившему кровью…, не всемирно известному мастеру рифм…
Евтушенко. В России. Сталина.
Так сформировалась личность. И, как известно, не только его. Всего русского народа. Российского. Но вот такие мы. А он, собственно, наша плоть и кровь. Как мы – так и он. Мы идём на демонстрации с портретами ублюдков и убийц, а он лишь фиксирует это наше действие. Какие претензии. И талант.
Да вот не претензии. Горечь. Потому что под сегодняшними обломками похоронена душа. Такая, какая мало кому на этом свете достается.
Сочетание, в результате которого появились на свет Данте, Пушкин, Лермонтов… Ну, есть мартиролог, все его знают. И этот мартиролог мы ещё будем иметь на письменном столе Бог знает сколько времени.
Но я не уверен, что имя Евгения Александровича сохранится в нём надолго. Конечно, речь даже не о десятилетиях. Другими цифрами оперирует настоящее искусство. Настоящая литература. Настоящая поэзия.
Я знаю, что он это знает. Утешается, наверное, тем, что с заклятым врагом, Бродским, случится то же самое. Утешение верное, но ненадежное, слабое. И потому, ребята, вы не особенно слушайте трагические его рассказы о своей непростой жизни. Лучше загляните в эти настороженно-пронзительные глаза. Ушла из них упоительная власть над нами. Осталась горечь.
"Оттого, что ты Марат…"
Октябрь 2013Николай Андреев:
- Так вот какая история скрывается за фото - Евгений Александрович на табуретке.
Всё, Коля! Пишу!* * *
"На прииске Осеннем Копылов спас Марфиньку. То есть, не совсем Марфиньку, а тетю Таню, ее мать. Ну, и, Марфиньку, заодно. Да, правильно. - Марфинька еще только начинала жить в животе тети Тани.
Степан Иванович был тогда главным механиком прииска, а тетя Таня заведовала бухгалтерией. Они были совсем молодыми, бойкими, заводными и оптимистичными. Уже несколько лет прошло, как закончилась война, жизнь помаленьку наладилась, работы было много, но это их вполне устраивало. От работы они не уставали, и, что бы не происходило с планом добычи золота, чему, собственно, и принадлежала их жизнь, редко раздражались. Та самая жизнь, о которой потом говорят : наши лучшие годы.
Часто приходилось мотаться на шахты. Степан Иванович брал на приисковой конюшне гнедого, не помню, как его звали, сам запрягал коня в бесподобную двухместную кошевку и лихо подкатывал к управлению. Выходила тетя Таня в роскошном пальто с беличьим воротником, с клеенчатой черной сумкой на руке, садилась в "карету", а муж ее, дядя Гриша, смотрел в окно и посмеивался. Без комплексов жили одно время.
Бывало, встречалась на дороге серая колонна заключенных. Их в те годы еще много было в наших краях. Так много, что когда объявили шумную бериевскую амнистию, несколько приисков оказались натурально в осаде. Пропащая братва с ходу взяла магазины, накачалась водкой, и им все было нипочем. В том числе и человеческая жизнь.
То, что произошло с Копыловым и матерью Марфиньки, сегодня воспринять можно с трудом. Они ехали, болтали, потом догнали бесконечную ленту - колонну, придержали своего гнедого, и кошевка медленно поползла по обочине.
Надо сказать, что оба хоть и старались не обращать внимания на идущих параллельно с ними людей в куцых телогрейках, это, конечно, не получалось. Старались разговаривать о своем, а сами, нет-нет, да и ловили их взгляды : злобные, грустные, отчаянные и отчаявшиеся. Трудно сказать, что чувствовала в эти минуты колонна.
Копылову и тете Тане было сильно не по себе.
Произошло же, собственно, вот что. В тот день тетя Таня взяла вожжи в свои руки, и была в кошевке за возницу. Поравнявшись с зеками, оказалась с их стороны. Дороги у нас узкие, обрамленные высокими сугробами, за ними - глубокая белая целина. Почти впритык друг к другу двигались они. Раньше, когда правил Копылов, опасности вроде не было. Разве что какой-нибудь псих рядом окажется. Но так ведь и кирпич на голову может упасть...
А сейчас они чувствовали что-то не то. И, пока про себя оценивали, прикидывали, возможную "неприятность", она случилась.
Кошевка, хоть и медленно, продвинулась по ходу колонны на полкилометра. Расстояние от автоматчика до автоматчика - сто пятьдесят метров. И когда они оказались между охранниками на равном удалении, из колонны выскочила пара цепких и жестких рук, схватила тетю Таню за плечи и потянула к себе.
Это был почти конец. Если бы женщина попала вглубь колонны, то никакие выстрелы, никакие жертвы, уже не помогли бы ей. Минут через 20-30 на обочину бы выбросили-вытолкнули труп.
Степан Иванович, хвала ему и честь за это пожизненные, не растерялся. Он даже сообразил в долю секунды, что, если ухватит тетю Таню за катанки, то больше живой не увидит никогда. Он успел перехватить ноги в коленках, и дико заорал матюги. А тетя Таня - вот дела - молчала. Руки у зэков (ее тянули уже двое) соскальзывали с гладкого ворса пальто, а потом, они понимали, что еще секунда-две, и их разрежет автоматная очередь, и это тоже играло свою роль, они тянули крепко, но и так же крепко мешали друг другу, а когда тетю Таню схватил третий зэк за воротник, он треснул, оторвался, это на какое-то мгновение отвлекло их, а тут подбежал увидевший все охранник, палящий пока в воздух. Зэки отпустили несостоявшуюся жертву и растворились в родной массе.
Колонна молча и угрюмо двигалась под редким январским снежком; казалось, что ничего и не произошло.* * *
" Размеры социальных выплат в Норвегии настолько велики, что практически достигли болевой точки. Если они вырастут еще больше, то это может поднять популистские выступления. Мы должны ограничиваться поддержкой тех, кому деньги действительно необходимы. Сейчас получающих пособия так много, что это представляет опасность для социального государства".
Профессор Норвежской школы бизнеса Рольф Йонс Брюнстад.
Поясню, почему профессор уже просто кричит "полундра!" Они стали выплачивать такие пособия не работающим, что работать стало не выгодно - меньше будешь получать. А народ, он и в Норвегии народ - конечно, массы воспользовались этой синекурой, не подозревая, что своими стройными рядами готовят конец благоденствию.
Вот так то, граждане танкисты и дорогие старушки.* * *
* * *
во все времена.
Юрий Извеков:
- Тиснение тип В
Юрий Извеков:
- свят свят свят* * *
Сам молиться толком не умею, жена будет. Может, пронесет на этот раз.* * *
Умер Валентин Григорьевич, царство ему небесное. Век помнить буду.* * *
Он батьку ножнами по кумполу, зашел в курень, взял бутыль, налил стакан самогона, выпил, сидит...
Мать забежала, голосит : "Петро! Что ж ты с батькой..."
Сурово (как можно - суровей): " Молчите, мамо... Я сейчас опять Путина видел!"
Не моё. Анекдот переделал. Так что, считай, народное.* * *
"Какой у вас хороший есть певец, Вахтанг Кикабидзе. Слышала про такого?"
Вахтанг тогда только начинал, и я увидел случайно его выступление в парке Рица в Сочи.
Марина презрительно скривила губы и сказала:
"Дурак он набитый".
Для меня это было открытием, но ей виднее. И вот прошло много лет, и я вижу, что девушка Марина была права. Этот клоун доказывает её правоту через раз. То надумал попросить политубежища на Украине (!), потом кто-то, наверное, ему сказал, как это выглядит на самом деле. Он отказался, сказал, что пошутил. Ну и где это его богатство - его года? В таких годах люди уже умнеют.* * *
Ну, во-первых, что значит навязывает? Да, рассказывает церковь о своих делах. Имеет право, как и все остальные легитимные и адекватные организации. Не хочешь - не слушай, в рот тебе дышло.
Нет, он хочет, чтобы и другие не слушали.
Во-вторых, не нравятся ему пропагандируемые ею "архаические" ценности. Догмат православной церкви - 10 заповедей. По которым уже не одно тысячелетие живет человечество. Не было бы их - не было бы и человечества. Звери бы бродили по лесам. Там ведь что: "не убий", "не возжелай жену ближнего своего". Следуя логике оппонента, если они архаические, то есть, свое уже отжившие, "гуляй Вася" - пойду соседа замочу, давно уже достает. Заодно и трахну жену оппонента, он ведь ничего против иметь не будет...
Все таки они идиоты.* * *
Философ Григорий Померанц о своей жизни в лагере.Григорий Померанц: об интеллекте, духовности и добре, и зле
Опыт последних веков показал, как опасно доверять логике, не поверяя ее сердцем и духовным опытом. Ум, ставший практической силой, опасен. Опасен научный ум со своими открытиями и изобретениями. Опасен политический ум со своими реформами. Нужны системы защиты от разрушительных сил ума, как на АЭС — от атомного взрыва. Ни один злодей, разбойник, садист не совершили столько зла, сколько энтузиасты благородных идей, прогрессивных идей, целенаправленного добра… Миллионы людей убивала идея окончательного решения, окончательного выхода из всех кризисов, идея прыжка из царства необходимости в царство свободы (или в другую утопию).
В обстановке, когда тон задают пошлость и хамство, очень трудно собрать вместе ту часть образованного общества, что пробилась к глубинам, открытым русской и мировой культурой. Не вижу здесь более эффективного пути, чем путь индивидуального развития. Только способность самому дойти до уровня, на котором станут родными вершины и глубины (в данном случае верх и низ — метафоры) мировой культуры и мы в какой-то степени ощутим себя их наследниками.
Интеллигентность — это внутренняя готовность к внешней свободе и готовность защищать эту свободу от покушения извне, и от внутренних пороков, от превращения свободы во вседозволенность.
Все попытки достигнуть гармонического состояния общества, оставляя в стороне человеческую личность, душу, бесконечность души, ведут только к разочарованию, раздражению, злобным попыткам подчинить разуму непокорную природу и в конце концов к такой вакханалии насилия, в которой тонут последние остатки разума; воцаряются дичь, бред, сравнительно с которыми старое, неразумное состояние общества кажется царством Разума, Добра и Красоты.
В пространстве и времени Бог может найти себя лишь в глубине человеческого сердца, но только в самой последней его глубине. И вот когда человек достигает последней глубины, он чувствует некий дух, который подсказывает ему, что такое хорошо и что такое плохо.
* * *
Знаменитое, высоцкое: "Я на Вачу еду плачу, еду с Вачи хохочу". Вача - это речка в нашем бодайбинском районе. Течет себе бурно, несет по дну золотишко. Естественно, там участки старательские. Мужики пашут по полгода, с весны до глубокой осени, сухой закон. Потому, как сезон заканчивается, некоторые, пока все в Бодайбо не пропьют, не останавливаются. А потом вновь полгода организму передышка.
Так вот, В.С. нашел очень мягкую метафору - "хохочу". Ни хрена они не хохочут. И не плачут. Ни туда, ни обратно. Спят, или людям нервы мотают.
Я приехал в аэропорт за полчаса на "свой" вертолет. Да, свой. Я его вчера у секретаря ГК КПСС дяди Кеши выцыганил для полета на Вачу. Дядя Кеша в последние годы был очень злым - у него рос горб. Поэтому, если раньше мне бы это обошлось обычной дружеской беседой, то теперь пришлось пить по черному. Правда, и он оказался не в накладе - заставил меня написать полоску про поездку в местный родной "Ленский шахтер", газету, гонорары которой поддерживали мою, и моего дружка Коли Хена, финансовую независимость в последние школьные годы - на портвейн всегда хватало.
А дядя Кеша, вдобавок ко всему, стал еще и мазохистом. Отправляя стопку в рот, он неизменно повторял опять же высоцкое: "А теперь Горбатый!"
Но вертолет все же дал.
И вот я уже представлял в красках нашу встречу - меня и моего лучшего друга, Юры Ронженина, который был начальником участка на Ваче... Какой на хрен сухой закон!
У входа на летное поле стоял представительный мужчина в небольшой геологической бородке. Терпеть их не могу.
- Ваш вертолет?
- Ну, мой. А что?! - Угрюмо ответил я.
- Нас в нагрузку до участка.
- Кого это - вас?
- Меня и бульдозериста.
- А где он?
- Вон.
Он кивнул на валяющееся у ближней лавочки тело.
- Че он у тебя на земле?
- Там ему и место. Да ложил я его на лавочку, ложил. Спадает. А, ну его на хрен!
Если бы - на хрен. Пришли пилоты : "Загружайтесь, если есть что грузить". Мы поперли бульдозериста в вертолет. Весил он килограмм 100. Да еще и тело было обвисшим, считай, все 120. Мы взлетели, и он тут же сел, протер глаза, и захрипел.
- Лексеич! Дай четвертинку.
- Нету.
- Дай.
- Нету.
- Дай, а то расшибу машину.
Лексеич достал четвертинку, посмотрел на часы.
- Через 10 минут.
- Лады.
- Ты что, хронометрируешь? - Спросил я у Лексеича.
- А то. Все на научной основе.
Это "все на научной основе" за время полета возникало еще два раза. На участке я познакомился с замечательным подопытным. Он был спокойным и миролюбивым. Но потом стырил у меня книгу американского политолога Стивена Коэна с дарственной надписью. И как мы с Юрой не взывали к его совести и благоразумию - "ну на хера она тебе" - не отдал.* * *
СОВЕРШЕННО ИСКРЕННИЙ ВНУТРЕННИЙ МОНОЛОГ
Утром встаешь, зарядка, ну, башку сначала горячей, потом холодной, полный массаж, потом горячий кофе…все! Оттягивать можно, но этот тип, внутренний редактор, а на самом деле, махровый вахтер, ВВ, внутренние войска, загрядотряд, какие у них там пулеметы были, уж не "максим" ли, уже насмешливо улыбается. Чего еще придумаем, ай? Да хорошо. Кто-бы оттягивал. Но не я. Недаром же завелся внутрях этот тип. Нет, ну у всех, как у людей, заводятся, ну кто, ну что, ну, спирохеты бледные…Стоп! Так ты, едрена мать, договоришься! Ах, какие мы нежные! Два укола, и все дела. Были бы деньги…Ты то откуда знаешь? А я читаю много. Я потому и умный такой, потому и начитанный, что пока вы по блядкам бегали, я в библиотеке сидел. Не сидел, а сидела. Текст Лены, знакомой девушки, якобы редакторши. И ты его сейчас бесстыже присваеваешь. Ну так это же сюжет. Библиотека, блядки… А все сюжеты принадлежат всем. Потому что они носятся в воздухе… Банальщина какая. И Лена эта…Из нее редактор, как из меня…евнух! Во, бля! Договорился. Так, на хрен Лену, тем более она уже давно вышла замуж за пронырливого телемеэна. А так-то с колен невозможно согнать было. Но, вот, все кончилось удачно. Для всех, кроме телемэна. А этому поделом. Нельзя, нельзя с утра заряжаться мстительностью. Да какая это мстительность. Ну, хорошо, не нравится он мне. Но Ленке-то нравится! Вот что здесь первично, а что вторично?! Так, все, брэк.
И вот так каждое утро. Каждое утро мне вспоминается рассказ классика жанра, к которому и надо приступать, (да к жанру, к жанру), Юрия Марковича Нагибина, царство ему небесное. Я встаю, крещусь, опять сажусь. Да не «свят, свят,свят», а именно царство небесное. Не такой уж и грешник был. Тут недавно, по случаю, вспомнил его душераздирающее признание. Звучало это как мастер-класс для молодых прозаиков. Он учил: « Вот как это у меня бывает. Я встаю обычно в шесть утра. Заметьте, молодые люди, в шесть – ни раньше, ни позже. Это важно. Процедуры опускаем. Я поднимаюсь на второй этаж. Сажусь за стол. Вставляю в пишущую машинку «Оливетти» лист финской бумаги…Вы поняли: «Оливетти» и финская бумага! Это важно. Закуриваю и думаю : «Кого бы сегодня вые…ть?»
Великий мастер рассказа. Классик. А теперь вернемся к сакраментальному вопросу : что же здесь первично, а что вторично?!
Но самое главное, вы заметили – все происходит утром. Этот рассказ совершенно не пригоден ни для какого другого времени суток. Прозаики понимают, о чем я.
И, желательно, чтобы утро было туманным.* * *
ФИЛОСОФ Эвальд Васильевич Ильенков один из самых уважаемых мной людей. Человек на себе пушку всю войну тащил. Угораздило его в философы податься. Сщас процитирую.
"КОСМОЛОГИЯ ДУХА". ФОРМА НАД МЫШЛЕНИЕМ.
... Форма развития оказалась бы принципиально непознаваемой для мышления, но - в качестве более высокоорганизованной - господствовала бы над мышлением как некоторая таинственная область действительности, законы которой принципиально недостижимы".Как только он понял, что она, эта форма, не "оказалась бы", что она существует и доминирует, что, проще говоря, Бог есть, он перерезал себе горло острым сапожным ножом.
Александр Гульченко:
- А разве не для того Ильенков себе горло перерезал,чтобы включить "принцип домино" и привести к уничтожению Вселенной?
P.S. Я понимаю, отчего Вы это . Из его же вещи "Космология духа". Или просто совпало.Юрий Извеков:
- Бога нет - душа бессмертна, Бог есть - душа свободна.
А ты Извеков, ты... Как вспомню твою торговлю красивыми девушками на филологическом факультете Иркутского государственного университета им.А.А. Жданова, так на душе как-то радостно становится.Юрий Извеков:
- старухами шибко не расторгуешься, даже очень красивыми
Цену набивают.
Давай напишем пьесу "Маржа за Нину М".Юрий Извеков:
- давай - сейчас начнем
Юрий Извеков:
- надо будет его хорошенько замаскировать, что-нибудь поменять и вообще* * *
Ох, робяты, танкисты! Че ж с памятью - то деется! Заходишь, к примеру, в спальню к супруге, и говоришь: "Графиня! Я пришел выполнить свой супружеский долг!"
А графиня: " Пошел на хер, Кузьмич! Ты уже четвертый раз за ночь заходишь его выполнять. Иди спать". Склероз, дорогие старушки.Точно, склероз. Самый любимый анекдот забыл рассказать. Японец хвалится: "Я хоросо знаю русский язык! А потому что у меня больсой словарный запас! Три тысячи слов! И все здесь, в зопе!" Он стучит костяшками пальцев по темечку.
* * *
ДЕНИС НОВИКОВ и ИОСИФ БРОДСКИЙ выпивают и закусывают.
* * *
МОСКВА, ОТЕЦ с СЕСТРОЙ, 1944 год.
Владимир Невзоров:
- Андрей, какие современные - именно современные - лица.
Словно кинопробы.
Хорошая родова у тебя!
* * *
* * *
Чукотка.
Тоска.
Egor Damoklov:
- Почему - тоска? В молодости все понимается иначе.
* * *
Конечно, если позади километров двадцать по этим долбаным сопкам.
Учения.
* * *
Аж глаза зажмурил.* * *
Olesia Nikolaeva:
- Еще бы! С кампари-то да и не поработать!
* * *
Я крайний справа.
Сейчас они свой треп закончат и пойдем в кунги отмечать ПЕРВОМАЙ.* * *
Пересечение времен.
ПРАВРЕМЯ, пересеченное ярко освещенной сегодняшней магистралью.
Вся моя экзистенция связана с ним. Хотя, временами, надоедает. Хочется сменить личную метафизику ощущения мира. Да хрен там!* * *
- НА прииске Артемовском
К стене - прямой спиной
О чем грустишь, о ком?
Уже тревожимая мной
Пока еще молчком.
Но я уже
гляжу на мир
Твоим прищуром
обаятельным.
Валерий Старовойтов:
- ............очень проникновенно о матери,
так может написать только любящий сын.... спасибо, за живое - так сказать...
* * *
"Я с Роланом Быковым, которого люблю, и который меня любил, каждый день расходился. Он орал на меня, обзывал дегенератом и шел к директору "Ленфильма" писать заявление об уходе. А у того в сейфе договор, там - пункт о неустойке, где говорилось, что в таком случае он, Быков, должен заплатить за каждый кадр, в котором он есть, кажется, три рубля. Сумма получалась солидной, он возвращался, говорил, что он меня по прежнему любит, и продолжал сниматься.
- НО ПОТОМ БЫКОВ ОПЯТЬ НАЗЫВАЛ "КОТИКА" ИДИОТОМ...
Этот скандал ему СВЕТКА ( жена и соратница, КАРМАЛИТА - А.С.) устроила. При всей съемочной группе. Ролан входит, из Москвы приехал, а она ему : "Ты зачем про котика говоришь, что он идиот?"
- "Я не говорю про котика, что он идиот..."
- "Нет, говоришь..."
- "А кому я говорю про котика, что он идиот?"
- "Оператору Мукасею".
- "А ты не знакома с Мукасеем".
- "Оператор Мукасей дружит с Олегом Борисовым, вот он и сказал мне, что ты говоришь про котика, что он идиот..."
- "Тогда зови сюда Борисова, пусть подтвердит, что я говорю про котика, что он идиот".
- ""Да, ты говорил, что Алексей - идиот", - подтверждает Олег.
- " И снимай рубашку, это рубашка Лешина, ты брал ее на один день, а носишь уже месяц, и на тебе твою",- говорит Ролану моя жена.
- "Да она же грязная! Ты что, не могла ее постирать?!"
И уходил, обиженный, прилипая грязными носками к полу, дело было еще до его женитьбе на Елене Санаевой."Я думаю, я вспоминаю о Германе часто. И что за чувство всякий раз возникает? Обожание, наверное. Да, вот оно какое, обожание.
* * *
Валентина, студентка с геологического факультета, долго, да что там, невыносимо долго, защищала свой бастион. Мы встречались всякий раз, когда я оказывался в Иркутске. И всегда она стояла намертво. Я уже и рукой махнул... А тут показал ей небольшой камушек очаровательного чароита, камушка подельного, на руднике которого я недавно был, где мне его и подарили, и она ахнула : "Ты где его носишь? В штанах, что ли?"
"Ну да. А что?"
"Ты ненормальный! Он же фонит вовсю. Давно камушек у тебя?"
"Неделю уже, - побледнел я.
"Ну все! Пиши пропало..."
"Валя, - прошептал я, и обреченно налил себе полный фужер коньяка. Валя пила вино. Она задумалась. Я начал наливать второй - горе же на пороге обозначилось. Да еще какое горе!
"Подожди, - сказала Валя, - давай, раздевайся. Сейчас мы все узнаем точно."
Узнавали мы долго и скрупулезно. Все оказалось в полном порядке. Чароит Валя взяла себе - для университетского музея. Я возвращался от нее под утро, молодой и счастливый, по летней улице Бетховена.
"Ну Людвиг! - Повторял я. - Ну, Ван Бетховен! Ну мы с тобой даем!"* * *
Солнце из зенита посылало высокоточный луч прямо в блюдце лысины Топтыгина. Александр, уже помятый крымскими винами в Ялте, куда он приехал лишь для того, чтобы на присланной за ним машине «отбыть» в поселок Научный, обсерваторный городок, где у него было дело, застонал. Он поглядел на разворачивающуюся горкомовскую«Волгу», сплюнул горькой пересохшей белой слюной в желтый перегретый песок, и пошел по пустынной улице поселка. День был в разгаре, на улице не было ни единого человечка.
- Где они все? – С трудом соображал Топтыгин. – Меня, что ли испугались, попрятались? Да я же смирный…
Из-за угла с тихим хрюканьем выскочил поросенок, бросился Топтыгину в ноги, чуть не сбил.
- Зараза, - воскликнул тот и пнул зверя по лоснящемуся боку. Честно говоря, это было рефлекторное движение – Топтыгин просто испугался от неожиданности. Хряк обиженно захрюкал, и, наконец, в солнечном мареве появился человек. Несмотря на космическую жару, он был в какой-то плотной полосатой хламиде, напоминающей обрезанный восточный халат. Рукава кончались широкими раструбами, из которых торчали красные ладошки. Так и казалось, что на спину откинут клобук. Но его не было, конечно. Грива нечесаных волос свалялась, нос у человека алел на припухшем круглом лице.
- Не успели приехать, товарищ художник, а уже свинячите. Но только здесь, в Научном, богемные привычки придется забыть. У нас здесь планетарный порядок!
- Ты кто? – Испуганно спросил Топтыгин.
- Я здесь ученый секретарь. А, вообще, так, не пришей кобыле хвост. Потому к вам и приставлен буду.
- Понятно. Где бы мне здесь пивка попить, научный секретарь?
- Ученый. Ученый секретарь. А пива здесь нет. Пойдемте, в гостинице уже «Черные глаза» ждут – не дождутся. Мы же с вашим и нашим понятием – чтобы заслуженный художник да не с похмела приехал, такого не бывает, ага?
- Ага. Только вино пить не буду, пока с Академиком не встречусь.
- Что, неужто выдержите?
- Идем. Ученый секретарь, прости Господи…
Гостиница была просто чудо. Деревянная, построенная сразу после войны из местной сосны, роща которой сейчас как раз давала напоенный густой аромат, по жаре воспринимающийся особенно остро, как-то даже необычно, она и внутри оставалась чудной, и тоже необычной. В комнате, куда его привел Жорик, так представился ученый секретарь, ему было постелено на огромном кожаном диване, годов эдак из тридцатых, не позже. В голове, на филигранно отделанной красным деревом тумбочке, стоял приемник «Телефункен».
- Жорик, он что, работает?!
- А то!
Он нажал на клавишу, засветился зеленый огонек, и эфир забормотал, запел.
- Голоса слушаем? – Пошутил Топтыгин.
- Не. – Равнодушно пожал плечами Жорик. – Это у вас там, в столицах. А здесь не актуально.
- А что у вас актуально?
- Да разное. Махорочные по списку зажали, комета Галлея скоро наблюдаться будет, народ уже начал готовиться, с девками – аспирантками, прости Господи… тоже геморрой.
Он замолчал.
- Какие махорочные?
- Какие, какие…По списку положенные. А не завезли сигареты. Где-то в комиссии, в большой Академии, кто-то вычеркнул, бисов сын. Не уважают они там физику Солнца.
- А может дочь?
- Да может. Наверное, некурящие. Ну, вы отдохните с дороги…
- Пошли к Академику.
- Ага, - хитро улыбнулся Жорик, - сделал дело… значит, все же требует организм «Черных глаз»?!
- Требует, требует.
Он выложил в угол все свои вещи : чемодан, рюкзак, мольберт. В гостинице было свежо и прохладно. Выходить на улицу совсем не хотелось. Но Топтыгин привычно дал внутреннюю установку : зато после, посижу, попью винца, приду в себя.
Ну надо, дорогой, надо…
Да и любопытно – каков он, Академик, если не с фото. В сущности, это и было одной из первых и главных задач Топтыгина. Увидеть Академика сначала вживую, потом изнутри.
Но ничего не вышло. Жорик, понятливо улыбаясь, вышел из домика Академика, и, торжествуя неизвестно от чего, процитировал шефа.
- Академик сказал : «здесь Крым, едрена мать, а не Подмосковье». Сиеста, однако. В 8 вечера ждет вас на эфтом самом месте…В кажинный раз, на эфтом самом месте…
- Ученые все, бля…- обиженно пробормотал Топтыгин.
- Ну а как же! Мы же как называемся – поселок Научный. Да и сам я… Ноблес оближ, короче.
Топтыгин сел в огромное, старое, тоже кожаное, горячее, сильно потертое, кресло, закрыл глаза, расслабился. Комната была выжжена крымским нещадным солнцем.
- Зачем согласился? – С тоской подумал он. – Сидел бы сейчас в Тушино, после обеда дождик тебе, к вечеру в Алешкино, в лес, этюды на опушке…Сдался тебе этот Крым, эта Обсерватория, этот Академик…Нет, неправ. Уже одна эта комната стоит мессы. Они умудрились все сохранить, лет 50 всему этому…Даже лампа оттуда…И все работает, самое главное…
Так, хватит ныть, давай - ка тоже поработаем.
Топтыгин принял - по науке - горячий душ, достал из планшета листы ватмана, начал делать зарисовки комнаты. Через минуту все его плохое настроение исчезло, он увлекся набросками. И как-то все стало очень по душе : этот воздух, от которого даже немного сердце по иному стучало, комната – ностальгия, предметы, которые всегда искал, скупал, забивал ими и квартиру, и студию. А тут кто-то ему все на блюдечке поднес.
Академик был высоким поджарым мужчиной с запоминающимся волевым лицом, очерченным подбородком. Деталь, которую Топтыгин, серьезный портретист, уважал и любил. С таким подбородком долго над характером мытариться не приходилось.
- Вы меня простите, дорогой, - сказал он, усаживая Топтыгина на скамейку, - они меня замучили с этим юбилеем. Как будем работать?
- Ну, для полноценного портрета – а именно о таком идет речь, если я правильно понял ваших коллег- придется потерпеть сеансов 8-10.
- Дела, - почесал затылок Академик,- где же я время возьму? У нас же, слышали наверное, Галлея, скоро. Работы просто невпроворот. Ну к чему это сейчас? Ну, совершенно, ни к чему.
- Подождите. Я и не знал, что вы против. Так мне, что, уехать, что ли?
- Ладно, Александр. Вы – то здесь причем?! Что ж я, нехристь, что ли, с вами так поступать. Раз приехали, будем работать. Да и, что скрывать, неплохая в сущности затея – портрет. Все ж, как ни крути, уже 50. С ярмарки уже, пора об этом как-то думать…
- Да ну, с какой вы ярмарки?! Фактура – пальчики оближешь.
- Чего!? Ах, ну да, вы же художник. Ну, и как вам наша Обсерватория?
- Да я еще не видел ничего.
- Ну, это мы быстро. Покажем, расскажем. Работа у нас в основном ночью, небеса наблюдаем. Так что, милости прошу, часов в 12, вон в ту башню. Договорились? Ну, чтобы в контекст плотно войти.
- Мысли мои читаете. Только хотел именно об этом попросить.
- Рад, рад. – Академик посмотрел на него пристально. Он молчал.
- Что?
- Тут такое дело, Александр. Девушек, аспиранток, пять. Три разобраны. Запоминайте : Олеся. Это моя.
- Понял. А как же двух остальных зовут? И неохваченных?
- Ну, Александр. Не мое это дело, как их зовут. Я ведь директор Обсерватории. Есть Ато, у него поинтересуйтесь. Это входит в круг его обязанностей, его компетенция, в конце концов.
- Какой Ато?
- Ну вы же знакомы уже. Ученый секретарь наш…
- Он мне назвался Жориком.
- Жорик. Он такой же Жорик, как я Мао Цзе Дун. Дурака валяет. Атомиус он, Ато, кандидат наук, а все, как мальчишка…Так вот, у него полная информация по аспиранткам…
- Да сдались мне эти девушки! Я ж работать приехал…
- Тсс! – Прижал палец к губам Академик. – Это Крым. Здесь такие вещи загадывать нельзя. Здесь вообще ничего загадывать нельзя.
Топтыгин смотрел на него. Было уже совсем темно, загорелое лицо Академика едва различалось. Крымская тьма наползала на поселок, черная, чуть освежающая, обволакивающая, расслабляющая, со своей музыкой цикад, и какой-то чертовщинкой : все здесь только и делали, что ждали комету Галлея. И девушки-аспирантки тоже.
И Топтыгин почувствовал, что ему очень их хочется увидеть.
- Хрен знает что, - подумал он, - а, ведь, пожалуй, прав – это Крым.
В кустах, напротив их лавочки, раздался сначала короткий девичий вскрик, потом хриплое мяуканье, и невнятный мужской голос забормотал : « А ничего! А ничего! А в войну еще и похуже было!»
- Вот он. Легок на помине. – Равнодушно сказал Академик. – Ну, я пойду. Надо с хозяйством немного разобраться. А то вчера сгущенку в отдел Северного сияния недодали.
- Сгущенку? А то? Ато не додал?
- Смешно. – Сурово сдвинул брови Академик. Взгляд был тяжелым. - Сгущенка…Нет, Ато это не потянет. Слишком зависим от Белобрыса. Только мой авторитет еще что-то здесь значит, дорогой Топтыгин.
- Так ночь же уже.
- Самое время. Днем никого с огнем не сыщешь.
- Ни фига себе! – Подумал Топтыгин. – Я же ему только официально представлялся – Александр Медведев!
Из кустов, как только Академик скрылся в конце аллеи, вышли Ато и пять девушек. За ними, крадучись, волочился огромный белый кот. Они подошли к Топтыгину, и девушки, церемонно протягивая ладошки, сделали книксен.
- Наша надежда. – Пафосно сказал Ато. – В научном, понимаешь, смысле слова. Хотя, много чего и так могут. Нет, как гейши, только, как гейши…А котяра – само собой, Белобрыс. Хороший разведчик, между прочим.
Кот забил хвостом по земле.
- Приятно познакомиться, - персонально ему сказал Топтыгин. Кот удовлетворенно растянулся у скамейки.
- Белобрыс. – Ато нагнулся к коту и что-то прошептал ему на ухо. Кот не шевельнулся.
- У нас же гость, Белобрыс. Академик же говорил…
Кот нехотя поднялся, пожмурил два раза рожу, опять хрипло мяукнул, и скрылся в темноте.
- Сщас музычку поставит. – Сказал Ато. – Житья нет от этого зверя. Это же я так, при нем, разведчиком его назвал. На самом деле, самый настоящий сексот. Все сливает в профком. Любое мое движение. А ведь копию калькуляции на сгущенку из Большой академии им отправляют. Вот и управляй, после этого, хозяйственными потоками, с такими-то друзьями, белыми да пушистыми. Сучара позорный…
Монолог прервала композиция «Пасадена», очень модная.
- Я вас понял, - сказал, неожиданно для самого себя, Топтыгин. Ато удовлетворенно скорчил странную мину в ответ.
Это движение каким-то образом неуловимо было похоже на ужимки самого Белобрыса.
- Однако! - Топтыгин зачарованно глядел и слушал.
- Между прочим. – Значительно проговорил Ато, глядя на вернувшегося Белобрыса. – Ихний предок тут, в Крыму, дела-то творил. В Аджимушкае. Знаем, знаем. Свет не без добрых котов! Он, представляете, работал и на партизан, и на немцев! И на партизан, и на немцев! Носил записки от городских подпольщиков в каменоломни, в кожаном банте, на вые, а жрал на помойке казармы зондеркоманды гауптмана Альфреда фон Бломберга. Ну, кто-то стуканул, немцы записку поменяли, но тут уже у немцев утечка произошла…Короче, кота выдрали хорошенько, и в отряде оставили. Ну, и где вы еще такие истории про котов знаете? Только в Крыму. Потому что здесь сама природа…
Белобрыс лежал, недобро поводя торчащими ушами.
Но Топтыгин уже не слушал Ато. Он с интересом прислушивался к щебету аспиранток. Какое-то внутреннее чувство подсказывало ему, что эти девушки не те, за кого их выдают. Вернее сказать, не совсем те.
- Фраерок-то пустоватый, - говорила одна девушка, - даже котлов нет. Прошлый кент, помните, весь в рыжевье был…
- Ага. Только нам от этого нуль на палочке вышел. Умотал, не попрощавшись, не расплатившись. И че, что с кольцами? Дура, ты, Олеся! Для тебя форма важнее содержания!
- Да он меня Кантом с толку сбил! Нравственный императив, туды-сюды…
- Вот именно : туды- сюды, - передразнила собеседница, - тебе только у телескопа и место. Сидела бы, наблюдала за сверхновой, больше толку-то было бы!
- А может он котлы в дороге пропил? – Предположила третья барышня. – Помните, племянник английского графа приезжал, мы ему еще системные наблюдения вели за Бетельгейзе, радиацией интересовался? Так, говорит, что потому в одних плавках к нам заявился, что портки в Ялте в пивбаре заложил.
- Да врал он все! От девок он сбежал, Люська рассказывала. Утром, чуть свет, пока они спали, на цыпочках…А штаны не стал искать, разбудить боялся…Нет, смех! – Засмеялась рассказчица. – Я потом у Эдика, у официанта, спрашиваю, че это они ему пива-то не налили? Он же и правда, сначала, в этот пивбар приперся. Да, говорит, у нас закрыто было, пиво разбавляли, процесс сложный, ну и шуганул. Я говорю, шуганул ты 2 000 фунтов, которые у графа в кармашке плавок были. Боже! Что с Эдькой было! Лучше б я не говорила!
- Да уж. Лучше бы не говорила, - поддакнула одна из девушек, - он ведь запил тогда. С круга сошел, теперь вот на ялтинском базаре грошики сшибает.
- А ничего. В войну и не такое бывало. И потом, крымский базар, это, считай, рай уже. Пусть сшибает.
- Графья эти! Испортили парню жизнь. Теперь вот болтается, как…космический мусор на орбите. - В голосе четвертой барышни прозвучало осуждение.
- Они так могут до утра болтать. Вы бы определились, товарищ Топтыгин, - твердо сказал Ато., - вот, рекомендую, вот эта, видите, какой румянец!
Румянца, в темноте, конечно, видно не было. Да и вообще, этот балаган мог продолжаться до какого – то момента.
Но Ато чутко уловил настроение Топтыгина.
- А что мы здесь сидим – рассиживаем? Идем в буфет, там уже стол накрыли. Айдате, гражданки, банкет в честь гостя! Я – тамада!
И опять Топтыгин неизвестно почему подчинился. Хотя, по дороге, он сказал Ато.
- Слушайте, дорогой. А когда же я в башню-то попаду? Хотелось бы увидеть эту Галлею воочию, так сказать.
- Боюсь, дорогой Топтыгин, сильно вы разочаруетесь. Особенно, если вам дадут именно в радиотелескоп именно Галлея посмотреть. Нет, в обычную подзорную трубу, это да. Неофиты экстазируют. Звезды видны отчетливо. А Галлея…Она еще очень далеко. Да зачем вам?
- Нет, ну как?! Она же раз в столетие рядом пролетает. Наверное, влияет, как-то, на нас. На наш внутренний мир. И на Академика, в первую голову.
- Хорошо. Обещаю, после банкета, заскочим на минутку.
Они почти натолкнулись на молодого человека, шедшего им навстречу.
- Иван. – Сказал Ато. – Как там, в порядке?
- Да какой! Основная масса ушла внегалактическим исследованиям. Я же говорил, надо рядом с Академиком тебе быть. Вот он и наворочал. Тю-тю сгущеночка!
- Ну, мы здесь тоже не байдыки бьем. Сам же Академик и настоял…
- А!- Безнадежно махнул рукой Иван, и быстро скрылся.
- Дела, Белобрыс! Ты, как всегда, был прав. – Сказал Ато коту, волочащемуся слева. Тот фыркнул, и метнулся в кусты. Ато совсем погрустнел.
- Ну, не падайте духом, Ато. В войну …тьфу ты, Господи! Что со мной?!
- Крым, батенька, Крым, - засмеялся Ато, - прошу! Вот и буфет. Барышни, вперед!
Через два часа Топтыгин попросил Ато.
- Слушай, брат…Ты ведь брат?
- Брат!
- Брат, пойдем, подышим. Но только без этих гейш. Просто, ночным воздухом. А?
- Пойдем, брат.
Они вышли на улицу, Топтыгин, жадно хватая воздух, сказал.
- Ты говоришь, Галлея еще далеко. А, вон, смотри. Вон она. Видишь, инверсионный след…Галлея, Галлея…
- Топтыгин, милый, этого не может быть. Комета не метеор, у нее не может быть инверсионного следа. Просто ты уже спишь, Топтыгин. Просыпайся…Просыпайся…
Окончательно его разбудило хриплое мяуканье Белобрыса. Кот, оказывается, прикорнул на его груди. Сам Топтыгин лежал в одежде поверх одеяла на своем кожаном диване. Над ним склонилась аспирантка.
- Как тебя зовут? – Моментально спросил Топтыгин.
- Олеся.
- Твою мать, - застонал художник, - я же обещал Академику.
- Топтыгин, прекратите истерику. Вон, берите пример с Белобрыса. Сколько за ночь натерпелся, маленький, - она начала гладить мигом вскочившего на ее полные колени Белобрыса, - Девушки, идить сюда!
Около Топтыгина образовался небольшой водоворот из пяти аспиранток.
- И, что характерно, все мы Олеси, - сказала та, которая разбудила, - загадай желание, милок.
- Да че его загадывать, - буркнул, наконец совсем проснувшийся, Топтыгин, - сколько время-то?
- Время не имеет начала и конца. Как можно определить, сколько его?
- Боже ж ты мой, - застонал Топтыгин, - и откуда вы взялись? И где Академик? День – то, кажется, концу, надо зарисовки делать.
- Академик ждет на вашем месте, милый Топтыгин, - сказал появившийся Ато, - «Черные глаза»?
- Да, пожалуй. А Академик…
- Он в курсе. Так что, никаких проблем. Академик вообще всегда в курсе всего. Даже траектории искомой кометы. Девушки, идить отсюда!
Весь сеанс Академик смотрел на Топтыгина, севшего на этот раз на противоположную скамейку, своими стальными веселыми глазами. Но Топтыгин уже как-то попривык, и это не мешало делу. Между ними через равные промежутки курсировал туда-сюда Белобрыс.
- Тоже комету Галлея ждет.
- Меня он ждет, - уверенно сказал Академик,- ну, не как личность, а как лицо, распределяющее сгущенку в Научном.
- Умный котяра.
- Котяра? Вообще, я не уверен. Но…- задумался Академик, - ну да. Есть же определенные правила игры. Котяра…
Когда закончили, Академик сам отвел Топтыгина в одну из башен-телескопов. Там, когда стемнело, Топтыгин посмотрел в мощный радиотелескоп, и, в точь, как предсказывал Ато, ничего интересного не увидел: комета Галлея оказалась на поверку каким-то пучком, кустиком, белесых пятен. Причем, никуда она не летела. А вот звезды поближе порадовали душу художника. И все же Топтыгин ожидал чего-то более…более (ну не мог он сформулировать ). Несмотря на предупреждения Ато. Он встал, вежливо улыбнулся одной из Олесь, и начал пробираться впотьмах к выходу.
И опять, в лицо, почти физически, ударил смоляной крымский сосновый запах. Его сильно качнуло. Топтыгин остановился, пришел в себя, шагнул со ступенек на землю. И тут же из кустов раздалось хриплое мяуканье Белобрыса.Андрей Сизых:
- неизвестная глава из "Понедельника" - "Крымская дача НИИ ЧАВО"?
Если у меня хоть чуть-чуть похоже (хотя, честно, не имел в виду этот текст, может подкорка сыграла коварную вещь), то я рад.Андрей Сизых:
- тут, в связи с разделением на ватников и болотников, стало не модно, в ватной среде, признаваться в любви к Стругачам. А я, так всё же остаюсь их верным фанатом - детство и юность из себя не вырубишь, да и не надо. Люблю, и сразу улавливаю эту волну. Похоже, но всё же, у тебя что-то своё. Хотелось бы развития событий
P.S. Из юморного. Недавно сцепился с Черновым Андреем, давним знакомцем, тот на костях Распутина, еще не похороненного, пытался джигу сплясать - сталинист, коммунист и т.д. Ну, сцепились. Он мне: попрошу грубых слов не употреблять, а то забаню. Я ему - пошел на хуй, Андрей. Не забанил. Промолчал. Вот так фольклор действует на либеральные умы.Андрей Сизых:
- ну этому, я как раз не удивляюсь - это исконный диалект, на котором говорят и который, в основном только, и понимают наши либатрясы. Я то, честно признаться, тоже, до "гражданской войны", откровенно считал себя демократом и либералом, хотя и социалистом при том. Но, как выяснилось, у нас с майданщиками очень разное понимание, и демократии, и либеральной идеи. "Всё продам и всем дам, а если мне мешают - растопчу, задрочу, уничтожу" - это не моё всё-таки. А отношение к художникам, настоящим, с большой буквы Х, у меня, может быть сложным, но всегда уважительное, с пониманием масштаба и глубины. Талант на политике, я никогда не женил и одно с другим не смешивал. Люблю людей разномыслящих, главное с настоящим даром. Поэтому и считаю, что нынешние либерльчики - мелкие и тоталитарные насекомые, не терпящие иномыслия и готовы убивать за свою идею, в сущности - идейные наследники большевиков и разного рода революционной сволочи.
* * *
ПЕТЬКИНА БЛАГОДАТЬ
…Когда-то мама Петра Леонидовича Леутетина попала прямиком из Житомира в Уэлен, на Чукотку. Ну и полюбила чукчу из косторезной мастерской, Леньку – мастера. Раз в неделю, при помощи пинков и затрещин, она отвлекала мужа от резьбы по моржовым клыкам и водки, для любви. Так, ее стараниями, а не его, как обычно бывает, появился на свет Петр Леонидович Леутетин – человек яркий, путаный, неугомонный.
Маманя Леутетина давным – давно переехала из Уэлена сначала в Оренбург, а потом – в район Семипалатинска. Там, в деревне, Петька жил с новым отцом – Вундебаром Африканом Рудольфовичем и работал слесарем. И черт дернул Африкана Рудольфовича взять Петюнчика в степь, на охоту. Там все и случилось.
Мужики уехали гонять джейранов, или косуль, или еще кого-то – Петька в этом не понимал ничего. Он сидел на становище, варил гречневую кашу, потом добавлял туда тушенку. Сам же пиво попивал, мужиков дожидался, отчима своего – горячо любимого Африкана Рудольфовича Вундебара. В эти минуты и был отмечен Петюнчик перстом судьбы. Он говорит, что сначала все помутилось до обморока. Петюнчик очнулся на карачках, потный, а в голове уже ясно и Голос: «Пойди в палатку, дурень, возьми пассатижи и отвертку. Дело есть».
Петька как стоял, так и пошел. А Голос: « Ты че, охренел с горя?! На двух конечностях уже не можешь передвигаться?»
- А сам-то, - посмел наконец огрызнуться Петька и встал на ноги.
Тут же получил хорошего пенделя.
- Молчу, молчу.
- Это хорошо. Молчи. Все молча делай.
А потом Петюнчик шел по степи два часа без остановки, как по компасу. В четыре утра увидел прямо перед собой круглую кабину космического летательного аппарата.
- Вот, - сказал Голос, - давай, действуй.
Петька безропотно и без всякого страха подошел к шарику, огляделся, послюнил палец, попробовал: не горячо ли? Кабина была холодной и Петька быстро и ловко начал шуровать отверткой и пассатижами…
Он был уже на полдороге к месту своей стоянки, когда над космическим путешественником появился первый вертолет из поисковой группы. Прилетевшие лишь на третьем специалисты осмотрели шар и остались довольны: космос обошелся с ним милостиво. А два особо секретных сотрудника проверили пломбы, они были безукоризненны. И лишь после этого начали вскрывать спустившийся на родную грешную Землю отсек.
Внутри тоже все было в порядке. В центре кабины, в хорошем научном кресле, сидел ярко-оранжевый кабанистый человеческий муляж. Специалисты обнюхали все вокруг, а потом за него принялись. Через три минуты тот, кто отвечал за нижнюю часть муляжа, сначала замер, а потом, заикаясь, сказал коллеге по верху:
- Гляди… ничего не пойму…он же в шнурованных ботинках был…
Действительно, что-то тут было не так. Это бы и посторонний понял. Прекрасно одетый во все оранжевое, муляж отсвечивал в полумраке кабины глянцевыми серыми пятками. Ребята – живые, настоящие –помрачнели, но до них еще не дошло. Они позвали секретных специалистов, а вот те все поняли с первого взгляда.
- Объект закрыт для всех, - объявил старший, подполковник Михаил Спицын, - майор, станьте у входа для охранения. Вызовите «Первого», доложите.
Майор Виктор Соков выполнил задание и задумался. Делать это ему не следовало. Чертовщиной несло от космического происшествия. Майор почувствовал чудовищную слабость и позавидовал ученым, которые допивали уже вторую бутылку тогдашней непаленой «Московской» водки неподалеку от шарика. Он вдруг – для себя, для себя вдруг – первый раз в жизни без малейшего колебания оставил пост и попросил мужиков:
- Плесканите полстакана!
Тут уже стоит ученых-специалистов пожалеть. И не в том дело, что водку жалко, нет, не в этом. Хотя… нет, все же не в этом. А в том, что для них это было потрясением не меньшим, чем таинственное исчезновение шнурованных ботинок. Чтобы особосекретный майор бросил пост, на который его у них на глазах поставили, да еще водку начал лакать… Парни почувствовали, что сходят с ума. Поэтому они и майору целый стакан поднесли, и себя не обидели.
- Главное дело, пломбы и замки в полном порядке! – Через несколько минут жаловался моментально захмелевший майор. – Не иначе на старте парня разули.
- Не, - махал левой рукой ученый-специалист, - это игрец. Поиграет-поиграет и положит на место. Обует то есть.
И он быстренько опоражнивал стакан. А его старший коллега вообще нес что-то несусветное.
- Надо меньше пить, - говорил он, - и больше работать. Тогда будет много денег и мало свободного времени.
- Точно, брат, - угодливо соглашался майор, - плескани еще полстакана, а?
Они вопросительно глядели на совсем уж старшего специалиста, Виталия Александровича Ганюшкина, профессор степенно разрешающе кивал, и, глядя в степь своим неподвижным тяжелым взглядом, начинал акынскую историю.
- Пройдет, ребятушки, каких – нибудь несчастных двадцать – тридцать лет, и космос окажется совсем другим. Контора наша станет частной лавочкой, называться будет что-то вроде «Гроссмудкосмос», и в ней такие будут делаться дела! Наливай.
Они выпивали, и акын продолжал.
- Ботинки! Какие на фиг ботинки! Пошлют корабль на орбиту с двумя двигателями. Остальные руководство фирмы продаст из – под полы в Поднебесную. Полугодовой продуктовый паек спиздят у одного космонавта! Тот в полете обнаружит, так они ему новое задание – экстремальное голодание на орбите! И задания - то какие у потомков, так-то и не придумаешь! Наш товарищ, ученый – биолог, сщас он пацан еще, с ума сойдет в открытом космосе: надо будет восемь месяцев слушать песни одного певца. Прилетит, найдет певца, поставит на перо…Шкандал! Кое – как Героя дали. А певец тот вылечился, перекрасился, и сел через полгода за финансовые махинации с нефтью.. Так наш – то, представляете, несколько лет его на зоне подогревал!
- За финансовые махинации с чем?
- С нефтью.
- Это как это?!
- Сам не пойму, - признавался Виталий Александрович, - согласен, бред какой – то. Но с другой стороны, известно же : «жизнь есть сон…»
Специалисты скептически крутили пальцами у виска, наливали, слушали тишину степной природы. И лишь майор Соков верил профессору. Мозги его начинали свою эволюцию под проникающим во все клетки взглядом Ганюшкина. В левом полушарии зазвучали первые такты « Baila chili cha», назойливое ча ча ча из будушего…
Время спрессовалось, Через каких - нибудь полчаса подполковник Спицын хватился наружного охранения, но было уже поздно. Майор так уханькался, что, когда в воздухе появился сам СП ( Сергей Павлович Королев, царство ему небесное), охранника пришлось прятать в вертолете. А грозный конструктор в бешенстве перечеркнул самодовольный муляж масляной краской – эксперимент вышел нечистый. Потом он собрал личный состав, и, зловеще тихо, пообещал, что « все равно узнает, кто коней увел, и, в конце концов, всех здесь заставит в мужики записаться, а кто не запишется, тому амбец»! СП, академик, знал музыку! Он еще раз покрыл всех окрест и дальше, и, распаляясь уже не на шутку, улетел от греха подальше.
На суде Петька устроил настоящий праздник жизни, бразильский карнавал пополам с русской масленицей.
- Не ведает, что творите, - укорял он грозный состав суда, - я не вор. Я проводник. Ретранслятор.
- Что вы имеете в виду?
- А то, что благодать была. И по ней, как объяснил мне Голос на обратном пути, всем нам, русским людям, боженька дает карт – бланш.
- Ты зачем ботинки спер? Это что, карт – бланш?
- Ну, отчасти, да. Этой акцией, как Голос – то поведал, мы должны привлечь внимание всех землян к событию. А вот когда оно состоится, где, – это мне уже неведомо. Хотя, когда все произойдет, никого и привлекать – то не надо будет. Так все узнают. Мало не покажется.
Председательствующий, военюрист второго класса Михаил Паперно, послал его на психиатрическое обследование. Но попросил конвой завести ретранслятор на минутку в судейскую комнату.
- А как там насчет богоизбранного народа? Ниче не было?
- А, - махнул рукой Петька, - откуда.
- С какого, как говорится, перепугу, - усмехнулся военюрист второго класса,-понятно. Короче, как всегда. Да это я так, на всякий случай. А вдруг…Нда, вечная история. Ну ниче, мы и еще подождем.
Врачи сказали, что парень здоров. Тогда судья пригрозил лишней статьей – за неуважение к суду. Петька стоял на своем – была благодать.
Выручил его, как ни странно, майор Виктор Соков. Его к тому времени уже уволили из органов, но на суд отпустили. Так вот, бедолага подтвердил: пломбы и замки простому смертному открыть и закрыть невозможно, и без чертовщины здесь не обошлось. После этого он, без перерыва, потребовал отпустить томящегося на тот момент в городе Горьком академика Сахарова, а Елену Боннэр оставить там пожизненно. На бывшего майора тут же надели наручники и отправили домой, на гарнизонную гауптвахту.
И уже глубокой ночью судье Паперно, находившемуся в этот момент в интимной близости со своей уважаемой в городе супругой, Голос сказал: « Остановись. Больше двух лет давать нельзя».
Судья не только послушался, но пошел еще дальше: дал Петьке за космическое мародерство два года условно и отказался от секса с женой. Побежал впереди паровоза. Но там этого не любят.
Потом они куда-то пропали.
Несколько лет подряд после благодати в семьях байконуровских чекистов сыновей называли Петрами. А сами космонавты стали в безвоздушное пространство надевать ладанки, с молчаливого согласья начальства.
Политуправление настаивало, что на ходе мудровечной истории это никак не отразилось.
Голос иронически молчал.Юрий Извеков:
- ты от Пети только имя взял или он тебе что-тог похожее рассказывал? - С Чукотки вроде Лёлёк был, а Петя с Казахстана.
* * *
Первый - почему так долго не приходит лето?!
И второй - не еврей ли Вы?!
Но я знаю ответы. Лето тормозит пятая колонна; не еврей. Поэтому, задавать не стал.* * *
Я уж не говорю о ШТАТАХ.
Вот сколько я не сталкивался с УКРАИНЦАМИ, почти все, в той или иной мере, похожи на него. Внешне и внутренне.* * *
На Mолдаванке музыка играет Джаз 1930s Оh, Yossel, Yossel
Александр Варламов джаз-оркестр. На Mолдаванке музыка играет - настоящая! Хотя настоящее название " Ох, Ёссел, Ёссел" и композитор - Нелли Касман никогда не жила в Одессе. Родилась в Проскурове (Хмельницкий) в 1896г. Семья уехала в Америку в начале 1900х.
Я его спрашиваю: " А чего она тебе так нравится?".
Трезвый он хмурый, неразговорчивый. Буркнул: "Я вырос во дворе на Большой Бронной".
Понятно.* * *
Константин Лакомов:
- Командовать в доме должен кто-то одна.Ирина Образцова:
- Писец!Rouslana Dolhokerova:
- Полный...Sveta Gaivoronskaya:
- Зина-победительница драконовИнна Волкова:
- ага... и обязательно в мужских трусахСветлана Муганцева:
- "Ты агрегат, Дуся" (с)
Не эта опушка, нет. Более естественное для нее. Наконец, дошло.
Это же готовая ведущая радио "Эхо Москвы".Валерий Старовойтов:
- Она на митинг вышла в поддержку ТВ-2, куда там Эхо Москвы, Андрей!
-Короче говоря, это символ свободы слова.
А не так, шалава бессловесная, с топором.* * *
В Конгрессе США отчитали Касьянова за неприкрытый донос на журналистов РФ. По мнению члена Конгресса США от Республиканской партии Дана Рорабахера, нужно поощрять журналистов за острые репортажи, а не затыкать им рты. Рорабахер раскритиковал идею российской оппозиции о создании «черного списка» российских журналистов.
Сопредседатель партии РПР-ПАРНАС и бывший премьер России Михаил Касьянов посетил США и передал американскому конгрессу донос на неугодных российских журналистов. Оппозиционер попросил ввести санкции против журналистов из списка, поскольку они, по его мнению, участвовали в травле Бориса Немцова.
А среди журналистов РФ, и правда, есть очень непосредственные люди. К примеру, Андрей Колесников. Когда-то он стоит, а мимо пробегает тогдашний президент США. Обойдемся без фамилий, ладно. Так он так на него тяжело глядел, что президент не выдержал и нервно закричал:"Хэлло, мистер журналист!" И что вы думаете? Колесников, ему бы хотя бы хоть на одно колено, а он в ответ : "Хэлло, мистер президент!" Будто бы мимо Путин пробежал.* * *
Но этим дело не кончилось. Мы, с приятелем Мишки, Юрой З., решили открыть ему глаза на суровый мир, и на шалав в том числе. А так как Мишка был человеком очень запущенным, и все нормальные слова у него в одно ухо влетали, и, тут же, из другого, вылетали, мы с Юрой решили воздействовать на него при помощи искусства. Нашли дефицитный диск модной в то время певицы Дайяны Росс с песней "Всю ночь, любимый", и перевели слова. Текст звучал так : "Ты собираешься быть моим; У меня есть широкий диапазон; Мы сохраним системы, но и правила могут изменяться; Мои губы были влажными, и я это делаю лучше; И, если позволишь мне, я буду помогать тебе расти; Детка, не говори нет!" Результат поразил нас. Соколов начал задумываться, причем делал это неожиданно, и, всегда, нектстати, скажем, при разливе портвейна страждущим, а потом его и вовсе выбрали в студсовет, и девушки перестали подкарауливать Мишку возле дверей общежития.* * *
Представляю, как сейчас сидят аналитики типа Гэллапа и чешут в затылках: "Да что ж такое , е...мать! Никто, б...ть, не верит!"Юрий Извеков:
- так это укргордон
А украинцы...это уже надоело.
Все равно скоро вернутся на свои дворики за скотиной убираться.
Так что, что о них говорить.
Маша Мусина:
- Лично я на такие вбросы уже не реагирую - скучно это и однообразно. Уже не знают, что и сказать.
Андрей, уже по-моему, все всем ясно. Уже просто деньги выделенные осваивают - не пропадать же добру.
Прости Господи, что за народ такой...Массы я имею в виду.
И, кстати, что б уж закончить тему.
Меня, вообще-то, мало волнует, каким он был разведчиком. Меня радует, что после череды уебищ, стране наконец-то повезло с лидером. А кого-то это бесит. И это тоже меня радует.* * *
Я знаю, откуда оно. Среди этого разночинного люда вполне может быть мой прадед.
Тэкс, цитируем по свидетельству о рождении моего деда : "помощникъ землемера округа, губернский секретарь Николай Алексiъевъ Соколовъ". Нет, ну конечно его нет среди этих конкретных людей. Но вполне его компания.* * *
Где мы с ними познакомились, это уже тайна истории. Я не вспомню, пытался, не получается, а Сереги, увы, нет на земле. Сами девки все время находились в таком странном кураже, что и их спрашивать об этом было бесполезно. Но, подозреваю, что решающим фактором для такого знакомства было не это их экзистенциальное состояние. Решающим фактором был их рост. Он был почти баскетбольным. А меня всегда тянуло к таким. Так сказать, к противоположному полюсу. Сам-то не больно вымахал. Да и Серега тоже не гигант. В общем, философское это – единство противоположностей.
Они были студентки нашего иркутского меда, а Серега пытался улететь к месту своей первой в жизни работы – в село Казачинск, на БАМ. Его туда распределили в районную газету, выделив должность завпромышленным отделом. Это и стало нервическим раздражителем для нездорового самолюбия Сереги. Он искренне поверил, что плохому специалисту сразу такое место не доверят. И запил на радостях во всю ивановскую.
Хотя, и так бы запил. Дело – то не в этом. А в том, что запой мешал вылету в Казачинск. Натурально мешал. Раза три уже авиабилет то перерегистрировался, то просто пропадал. Вместе с этим таяли и надежды на благополучный исход всего, казалось бы элементарного, но оказавшегося весьма не простым, предприятия. Вы спросите, а причем тут «гренадерши» (так мы их называли)? Да при том, что они были сиренами – не отпускали, и все тут. Уже совсем уж почти в аэропорт собираемся, ан нет – «гренадерши» выставляют на стол реквизированный в родной лаборатории спирт. Так они видели хоть какой-то смысл в проходимой ими практике. В прозекторской. Ужас. Да. Но в основном питались немыслимым алжирским и просто портвейном 777. А «гренадерши», судя по постоянно расширенным зрачкам, еще и колеса глотали.
Иногда черт нас заносил в Шелехово, домой к Сереге. Мать ужасалась, отец переживал, но ничего поделать с этим паяцем они не могли – он приставлял вилку к голому пузу и угрожал членовредительством. Словом, было ясно, что на БАМ Серегу не тянет. Да даже не то, чтобы не тянет – просто боится он туда лететь. А ведь там, в Казачинском, уже ждал его Прокопьич, тоже распределенный в эту же газету ответсеком. Ждал с тревожным чувством, хорошо изучив дурацкий швецовский ндрав. И вот тут мама сделала безошибочный ход (сердце подсказало). Она вызвала меня в комнату, и доверительно произнесла : « Андрей! Вся надежда на тебя! Только ты сможешь изменить эту патовую ситуацию. Надо, чтобы он срочно улетел. Он же твой друг…» Все. Я был у ее ног. Я решительно перевернул все в своей душе и ответил, что задание будет выполнено при любых обстоятельствах. Век воли не видать…
На этот раз рейс в Усть-Кут, где нужно пересесть в Аннушку до этого таежного поселка, был в 6 утра. Серега, напившись напитков, безмятежно спал пополам с «гренадершами», я сидел за столом, и, упершись взглядом в портрет Хэмингуэя, висящий на стене, читал стихи Беранже. Спать мне было нельзя. Беранже сводил с ума, я подкреплялся портвейном, после этого со мной начинал разговаривать уже Хэмингуэй. В общем, было не так уж и скучно, и я дотерпел. В начале пятого утра я решительно растормошил Серегу, мы с ним выпили немного спирта, потом добавили сухого алжирского, это нас страшно развеселило, и Сереге уже самому захотелось вдруг на стройку века, к Прокопьичу. Я же говорю, дурной у него расклад бывал подчас.
В аэропорту мы, с 5 бутылками портвейна и алжирского, портативной серегиной машинкой и чемоданом, оказались вовремя. Сермяжный АН24 стоял сиротливо в утренней дымке в стороне от других классных машин. И такие же пассажиры толпились небольшой кучкой у шаткого ненадежного железного трапа. Мы удачно пополнили их, ничем не нарушив внешней гармонии, такие же бродяги с бодуна. Летчики прошли мимо, окатив нас презрительными взглядами. Стюардесса, приличная вполне девушка, неизвестно каким образом попавшая на этот утренний похмельный шабаш, горько улыбалась своей участи. Но нас она сразу приметила. Помогла пишущая машинка. Как-то она больше ни у кого из этих охламонов не наблюдалась. Да и помоложе мы были. Трудно спиртному тогда еще было обезобразить наши лики.
Подошла минута прощания. Я обнял Швеца, и попытался скрыться от дальнейших процедур, прихватив свою долю бутылок.
- Постой. – Обреченно сказал Серега. – Помоги хоть в последний раз-то. Что-то плохие у меня предчувствия с этим Казачинском…
- Чем я тебе еще могу помочь, Серега?! – Нетерпеливо сказал я. – Дальше судьба, брат, от нее не скрыться…Ты почитай на досуге Беранже, тогда, может, дойдет до тебя…
- Да я понимаю. Андрюха, занеси вещи в багажное. Я боюсь, упаду с ними с этой лестницы.
Я отдал ему свои бутылки (!) и понес вещи в хвост самолета. Серега поднялся в салон по белой лестнице. Он сидел в середине самолета и призывно махал мне бутылкой портвейна. Я подошел, он предложил выпить на посошок.
- А то когда еще придется…Если вообще придется…А то, может, и не придется…
Не выпить – это было как отказать в последнем слове. Мы выпили, забывшись, закурили, мимо нас прошмыгнула стюардесса Наташа, она строго посмотрела на сигареты, но промолчала. Это нам понравилось, и мы выпили еще. На какое-то мгновение я вырубился - догнала меня бессоница. Но тут же сделал попытку подняться – пора!
- Куда ты, калика перехожая?
- В смысле? Калика? Куда? Домой…
- Гляди…
И Серега подтянул мою непутевую башку к окошку. Кажется, мы уже даже маршрутную высоту набрали.
- У меня же билета нет…
- Ничего. Сегодня можно. Правда, Наташа?
Стюардесса Наташа, не вникая в суть вопроса, одобрительно тряхнула своей кудрявой бестолковкой. Она уже пару раз отхлебнула нашего алжирского, и стала, не в пример как еще недавно, приветливой и ласковой.
Трагизм произошедшего дошел до нас – и то, в малой толике – уже в Усть-Куте. Состоял он в том, что денег было только на билет Сереге в Аннушке до Казачинска, и больше денег не было. Ни копейки. Мы стояли, оглушенные, и думали, куда бы пристроиться, чтобы алкоголем прибавить ясности ума. Подошли к забору, за которым летное поле, выпили, и начали вспоминать, кого мы знаем в Усть-Куте. Оказалось, не густо. Сюда должна была приехать на работу Нина Бородина, наша однокурсница. Ну, вот и весь расклад. В эту минуту Серега увидел Наташу, идущую от самолета. Мы жутко возбудились и начали махать ей. Через минуту Наташа уже пополнила наш кружок выпивающих прямо с утра. Нине Бородиной повезло. Пьяные тучи прошли мимо.
А, может, и не так все страшно бы было. Может, и не тучи вовсе, а солнце яркое. Но, это уже сослагательное наклонение.
- В Казачинск? – Задумалась Наташа. Впрочем, ненадолго. – Так не вопрос. Давай деньги.
Серега отдал ей последние мятые рубли. Наташа ушла, но быстро вернулась. В руках у нее была сетка с новыми бутылками портвейна.
- Идем. – Она решительно повела нас к небольшому бараку, стоящему в стороне от здания аэропорта. – Пляшете?
-Чего?!
- Понятно. Тогда что? Стихи читать умеете?
- Так не только читать. Мы их и писать умеем. - Гордо сказал Серега. - Да. Мы же не представились. Я – завпромышленным отделом. А он…со мной. Литсотрудник. Как бы.
- Сам ты как бы, - обиделся я, - гавно он на палочке, Наташа, а не завпромышленным отделом.
- Ну и что. Главное – стихи сейчас нашим девушкам почитайте. И тогда мы вас спокойненько отправим в ваш родной Казачинск.
- Каким девушкам?
- Как это каким? Стюардессам Усть-Кута. Мы в резерв сейчас идем, они все там, кто не в рейсе. Ждут.
- Кого ждут?
- Ну, - замялась немного Наташа, - обещала я им…Ладно, слишком много вопросов. Так вы отсюда никогда не улетите!
- Ясно. – Сказал Серега. Я молча согласился с ним. Хотя, какой там ясно. Ничего не ясно. Но улетать как-то надо было, тут стюардесса Наташа была права. Уже перед крылечком Серега сказал : «Момент». Он залез в чемодан, порылся, и достал оттуда две бабочки.
- Униформа бордельщиков. Всегда с собой.
Мы нацепили галстуки и пошли за Наташей. В большой комнате сидели симпатичные девушки числом так пятнадцать – двадцать. Наташа вытолкнула нас вперед и сказала.
- Вот. Поэты. Не могут до Казачинска добраться.
- Поэты?! – Загудели девушки. – Ты же степистов проиграла!
- Так. Кушайте что дают. Где вы степистов на наших рейсах видали?
- Так не садись за карты, раз долги не умеешь отдавать.
- Нет, нет, нет, - запротестовала одна, - на хрен степистов. Пусть стихи читают.
- Ладно, - быстро успокоились все, - пусть. Вот тот, чернявенький. Начинай!
- Нет. – Я решительно сделал шаг вперед. – Начну я.
- Валяй.
- Стихи великого Беранже…
- Каво? Ну – ка парень, отойди. Пусть чернявенький читает. У него лучше получается.
Серега удовлетворенно хмыкнул, поправил бабочку, и начал читать.Гитара нашей осени поет,
Начальные прощальные сонеты
Горят ее последние букеты
Как падающий в море самолет.Я замер. Зря он именно это читает. Но девушки сидели и заворожено молчали. Похоже, лирический пафос скрыл от них трагизм. Произошла кульминация, и я уже думал, как бы скорее похмелиться. Кажется, аудитория почувствовала это, и одобрительно начала доставать стаканы и закуску. Серега вытер невидимый пот и снял униформу. Он выпил и сказал.
- А теперь – мовешки. Цикл «настоящая физика». О законе Ньютона.С крыши вдруг кирпич
сорвался,
Голове нанес урон…
В этом случае сказался
Притяжения закон!Зал не закричал. Зал завизжал. Вряд ли у Швецова до и после этого был такой успех. Все сразу, и каждая в отдельности, пытались прикоснуться к нему. Серега начал быстро косить глазами. Это был признак нарциссизма. Ну, и портвейн тоже вновь начал действовать. Пора было закругляться. Но Швецов только вошел во вкус. Конечно, остановиться уже было трудно.
- О законе Архимеда.Когда я в ванну залезаю
под вечер трудового дня,
собой я воду вытесняю,
слабо ей вытеснить меня!Я оттеснил немного Серегу и прошептал : « Завязывай…»
Боже, что тут началось! Девушки, настороженно следившие за нами, наперебой начали спрашивать друг друга : «Это кто? Что за паразит такой? Да пьянь…литсотрудник…гавно на палочке…может ему zvezdulei…да конечно…» Как-то неуютно мне стало в этом зале. Серега стоял, и меланхолично расчесывал усы расческой. Вступаться за меня он точно не собирался. Я сказал.
- Стоп! Экспромт.Стюардессы Усть-Кута!
Вы отличницы труда!
И за ваши, за красивые глаза!
Отпустите нас за ради вы Христа!Недолговечна эта чертовка, слава поэта. Уже девочки как-то немного отодвинулись от «чернявенького» и начали пристально рассматривать меня. Кажется, идея zvezdulei была похерена. Я уверенно сказал : «Ну что, девушки! От винта, что ли…» Внутри все горело лихорадочным огнем. В этот момент Боженька сжалился надо мной. В комнату зашла дежурная и спросила : « Девки! Кого вы там в Казачинск отправляете? Сейчас «санитарка» туда полетит». Девчонки стали нервно разливать портвейн, и мы раскланялись.
Мысль о том, что они также легко могли меня и домой отправить, мне уже в голову не приходила.
В салоне санитарного Ан2 сидел Стахурлов и нервно шевелил ранними морщинами. Это был явный признак похмелья, мне ли не знать. Еще год назад мы торчали с ним в бетонном бункере, врытом в гору, на Чукотке, я грустил и изнывал в оперативном зале, за планшетом, а он в своей секретной каморке, засекреченная аппаратура связи. А ведь совсем недавно мы были с ним в одной цепочке, у меня была радиоретрансляционная станция на одной из сопок, через которую в дивизию проходила вся информация, а до этого кодировал и секретил ее Стахурлов. Но…судьба. Поперли и того, и другого, с насиженных мест. Я лишился позывного «Юкон» в связи с ранением, Генка напортачил что-то такое, что комполка лично пообещал его после приказа еще полгода в части продержать. Но у Генки помер кто-то из родных, его отпустили в отпуск, а там военком демобилизовал. Страшная история, короче.
Генка ласково потянул у меня из сетки бутылку портвейна. Он выпил половину, и спросил.
- Это что за фраерок с тобой?
- Этот фраерок, между прочим, завпромышленным отделом, - обидчиво ответил Серега.
- О! – Сказал Стахурлов. – Брат! Ты то мне и нужен. Есть партия шпал, очень дешево отдам.
- Интересно, - глубокомысленно ответил Серега, убирая, впрочем, подальше от Стахурлова, наши сетки, - и почем?
Я почувствовал их внутреннее сближение. Этого никак нельзя было допускать.
- Подожди. - Тут уже сказался мой опыт общения с сержантом. – Шпалы бэушные?
- Так ну и чо! А где ты так дешево еще на трассе шпалы купишь?
- Пошел на хрен, Стахурлов. Они же просмоленные. Никуда не годятся!
- Ну хорошо. Тогда есть гвозди оптом…
- Давай долетим сначала.
- Давай, - согласился Стахурлов, - но на трассе они уже подороже будут.
Мы, наконец, прилетели в Казачинск. Значит, все было не зря. К тому же, в активах оставалось еще сравнительно большое количество бутылок. Но, с другой стороны, Стахурлов и не пытался оставить нас. У него в аэропорту стоял Иж-Планета с люлькой. Вот так, с ветерком, мы подъехали к рабочему общежитию.
На крыльце стоял Прокопьич, свободный, прямой и высокий, ладонь у него служила козырьком от солнца, но, увидев нас, он тут же сгорбился. Потом опять распрямился, гордый человек.
Это, конечно, кощунство, но сейчас он напоминал мать партизана с картины художника Герасимова. Мы трое, соответственно, немца-карателя. Собирательный получался образ. Но правдивый.
- Шнырь? – Кивнул Стахурлов на него, затормозив. – Ладно, берите его тоже.
- Куда брать?
- Не, ну как. Все же на трассу прибыли, БАМ, стройка века, ebena мать. Гуляем сегодня. На охоту пойдем, в баню. Сщас, я только к себе смотаюсь, скажу, чтобы затопили, да тулку возьму.
- Тулку – то на фиг?
- А вдруг на зверя соберемся? Не, ружье должно быть. Места здесь…а то и шатун.Картечь не картечь, а нужна дробь покрупнее.
Прокопьич ждал нас в комнате, сидя за столом, и прикрыв лицо руками.
- Прокопьич, - сказал я ему, - это случайно вышло. Сейчас вот возьму у тебя денег на обратную дорогу, и, завтра, восвояси. Поминай, как звали. Все утрясется. Перестань рыдать! Ты же приличный журналист, тебе это не идет.
- Правда? – Робко спросил Прокопьич и вытер лицо бахромой скатерти, - а то че-то у меня не все ладно получается пока. А пост-то ответственный – ответственный секретарь!
- Прямо, элита Казачинска собралась, - пробурчал я и пошел умываться.
Когда я вернулся, бес Стахурлов сидел в комнате и зудел над Прокопьичем.
- Вот ты там ответственный, а здесь прямо ложкомойник , и все. Ну кто так разливает?!
- Откуда он взялся? - Жалобно спрашивал Прокопьич.
- Это тебе наказанье божие.
- Да за что?! А, понял. Мы позавчера номер задержали. Так я-то причем? Верстальщик нализался прямо у талера, я что, стоять рядом с ним все время должен?
- Ну, выходит, Прокопьич, должен…
- Грехи наши тяжкие, - кряхтел Прокопьич, - ну ничо, постоим. Все же на вахте сегодня стоят. Стройка века, не хухры-мухры…БАМ.
Портвейн начал заканчиваться, и все за столом переполошились. Включая ответсека.
- Ну что, - поднялся Серега, - надо идти. Заодно и с местным населением познакомимся. Теперь это мой читатель…
Оригинальным он не был. Зайдя в винный отдел, Серега посмотрел шкодливым глазом девушке Зине прямо в ее черные очи, и произнес уже поднадоевшее.
- Здравствуйте, я Сергей, завпромышленным отделом. Буду у вас все время теперь водку покупать…
- А я Зина с магазина, - с хохляцким выговором кокетливо ответила девушка, - очень даже нам приятно. Вы в общежитии поселились…
- Да, Зина. Заходите вечером.
- А то, - томно и загадочно произнесла в ответ Зина.
До вечера мы распивали, и сильно поднабрались. Включая Стахурлова. А этот строитель магистрали очень непредсказуем даже трезвый. Что уж говорить о пьяном состоянии. Комполка тогда не зря на него полканов спустил. В общем, когда Серега пошел, как он выразился, «до ветру», (как человек, инструментом в жизни которого была родная речь, он уже начал собирать диалектизмы. Хотя этот – то не сибирский, не казачинский. Им вся Россия пользуется), Стахурлов вышел вслед за ним со своей тулкой.
Туалет был просторный, очка на четыре. И довольно высокий. Крыша у него островерхая. Солидное, словом, строение, сибирское, на века. Генка скомандовал.
- Ахтунг! Ауган гараде, аус! Файер! («Внимание! Равнение на середину! Огонь!»)
Он сделал два одиночных выстрела по крыше сортира. В ответ прозвучало гробовое молчание. Он начал перезаряжать тулку, а я ударил его пустой бутылкой по тому, что у людей называется головой. Но не у него! Серега на четвереньках выполз из гальюна. Он кричал.
- Прекратите огонь! Мы сдаемся! Дайте сказать!
- Хальт ден мунд! («Закрой свой рот!») – Не унимался Стахурлов.
Я вспомнил.
- Гена! А это ведь из-за твоих фокусов Толику Янковскому пришлось 10 суток на губе…
- Молчи! – Заплакал Стахурлов. Я забрал у него тулку и пошел прятать ее в комнату. Когда вернулся, они собирались в баню. В бане Сереге натурально стало плохо, он упал со среднего полка, и Генка его, завернутого в простыню, бережно вернул на своем Иже в общежитие.
- Вот такие люди и нужны нам на БАМе! – Пафосно объявил он мне, поправляя марлевую повязку.
На следующий день, в Усть-Куте, в промежутке между рейсами, я зашел в комнату стюардесс. Она, конечно, была пуста. И Сереги рядом не было.
Начался обратный отсчет.Х Х Х
Через девять лет Сергей Швецов погиб в авиакатастрофе.
* * *
Тот ему говорит: "У меня весов нет, так что я тебе на глаз насыплю."
"На х""й себе насыпь, собака сумашедчая". И отбирает все лакомство.* * *
Ну, суть такая. Внимательно наблюдаю, как все уже смешалось в доме "Эха Москвы". Леся Рябцева, помощник главного редактора Алексея Венедиктова, несет в своих блогах правду-матку. От нее корежит либералов. Один из них, учредитель этого радио, Сергей Корзун, не выдержал, подал в отставку. Поводом послужило наблюдение Леси: "На работе нас окружают ничего не понимающие и не знающие мудаки". Сергей понял, что это и про него. То есть, своим поступком, подтвердил правоту Леси. (От себя. Мне кажется, как раз Корзун-то, может и зря принял все на свой счет. В его случае, это справедливо только отчасти).
Последней каплей стали одобрительные улыбки Венедиктова, адресованные крутой помощнице. "И ты, Брут..."
Тут еще в голову приходят истории о Елене Прекрасной. В сущности, кем была Елена? Красивой куклой, которая и слова-то членораздельного произнести не сумела в той заварухе. А теперь Еленой, кажется, стал сам Алексей. Хотя, скорее, это только кажется. Конечно, радийно-гендерная история потрясает. Почти как античная. На снимке: предтечи Венедиктова и Рябцевой - Парис и Елена.Юрий Извеков:
- Веник почуял откуда ветер подулТатьяна Лазарева:
- Кстати, о Елене. У Горация "Пара яиц - Троянская битва" Леда , дочь царя Этолии пленила красотой Зевса. Он в виде лебедя ею овладел, а она по человечески родила два яйца. Из одного, кстати, и родилась Елена. Из другого близнецы Диоскуры. .....Так что Вы про Елену то не сильно... Зевсы в гневе не скупятся ни на громы , ни на молнии
А так-то Елена...
И поет она неплохо. Как Ваенга. А ведь Ваенга не из яйца родилась. Или из яйца?Татьяна Лазарева:
- Все из яйца Но не у всех папа Зевс
И я вот сразу определяю, кто из яйца. Есть у меня такой дар. Они это чувствуют и стараются подальше держаться.* * *
Выкатываю две фотографии (этот и следующий пост). На обеих - поцелуи. И там, и там, целуются люди. Вроде бы, все правда, все так и есть, как пишу...
Ну, дальше судите сами.
ПОЦЕЛУЙ ПЕРВЫЙ - "идеологический".ПОЦЕЛУЙ ВТОРОЙ. Страстнонежный.
* * *
Я с ней неуверенно согласен. Помню, как на меня в 8 классе давил мой дружок КОЛЯ ХЕН, настаивая, чтобы заметки, которые я нехотя писал в наш "ЛЕНСКИЙ ШАХТЕР", гонорарно были оценены не меньше, чем в 3 рубля. Просто водка в Бодайбо стоила 3 рубля 14 копеек (на материке 2.87). И вот тут я нахожу противоречие со словами АННЫ - не пойму, хорошо это было, или плохо. С одной стороны - херовое проходное творчество, заметки для покупки водки, с другой - мы ни от кого не зависели с моим другом. Мне кажется, наша дружба от этого становилась только крепче. Не скажу, что денежные отношения были в ней базовые. Но они избавляли нас от многих проблем. А АННА настаивает на полной отмене этих отношений. Дескать, они портят все между людьми. Ну, не знаю... Лично для меня проблема уходит в художественную плоскость.Лилу Букашкина:
- Ну, не над кем поглумиться даже))). Имя этой дамы ни о чем не говорит)), видимо, кроме отцовского имени, ничего и нет. Но каждый " мнит себя стратегом...". Интересно, каков ее прожиточный минимум?
Она, конечно, девчонка, и все ее теории чистая утопия, разбивающаяся напрочь о человеческую сущность, но мыслит она интересно.Tanya Neggo:
- В детях природа отдыхает, девочка прехорошенькая, но она еще ничего не понимает. Если она только что приехала в Россию, то для нее открыт весь мир и осознать отцовские кандалы, это примерно то же самое, если б она приехала в Африку и видит перед собой человечьи барбекъюшницы, на которых уже практически вращали ее отца, но в последний момент прогнали и заменили каким то неталантливым мясным дядькой , которого сожрали и забыли .... А что ты, девочка, обо всем этом думаешь?!...
Я думаю,от вашего вопроса у девочки думалка сломается.
Я и сам почувствовал некоторую растерянность...Tanya Neggo:
- Так это ж все иносказательно, Андрей...! Но для наших детей выглядит примерно так!!!!
Но все равно, "неталантливый мясной дядька", это не детский образ. Да и взрослым не по себе.
Я вот так прикинул: Я дядька. Пока еще мясной. М.Б. спасет то, что талантливый? Но пойди, докажи...
Это же дело вкуса. А тут на кону собственная жизнь с бифштексом вместо точки! А со вкусом у большинства все в порядке, действительно, сожрут и забудут. Обидно.
В общем, "не грусти и не печаль бровей"..."Сережка Есенин, а, Сережка Есенин! Видишь меня, Володьку Телескопова?!" В.Аксенов "Затоваренная бочкотара".
Да я двумя руками за! На данном этапе! Деньги нужны были еще вчера! А Анна просто философствовала. По мне, так это всегда прекрасно, даже если человек ошибается. Но ее ошибка, так сказать, тактическая. В стратегии Анна права. Другое дело, что мы вряд ли до нее доберемся, до стратегии. А уж освоим ли...Бог весть.* * *
ЕГОРУ ДАМОКЛОВУ
КОМЕТА ГАЛЛЕЯСолнце из зенита посылало высокоточный луч прямо в блюдце лысины Топтыгина. Александр, уже помятый крымскими винами в Ялте, куда он приехал лишь для того, чтобы на присланной за ним машине «отбыть» в поселок Научный, обсерваторный городок, где у него было дело, застонал. Он поглядел на разворачивающуюся горкомовскую«Волгу», сплюнул горькой пересохшей белой слюной в желтый перегретый песок, и пошел по пустынной улице поселка. День был в разгаре, на улице не было ни единого человечка.
- Где они все? – С трудом соображал Топтыгин. – Меня, что ли испугались, попрятались? Да я же смирный…
Из-за угла с тихим хрюканьем выскочил поросенок, бросился Топтыгину в ноги, чуть не сбил.
- Зараза, - воскликнул тот и пнул зверя по лоснящемуся боку. Честно говоря, это было рефлекторное движение – Топтыгин просто испугался от неожиданности. Хряк обиженно захрюкал, и, наконец, в солнечном мареве появился человек. Несмотря на космическую жару, он был в какой-то плотной полосатой хламиде, напоминающей обрезанный восточный халат. Рукава кончались широкими раструбами, из которых торчали красные ладошки. Так и казалось, что на спину откинут клобук. Но его не было, конечно. Грива нечесаных волос свалялась, нос у человека алел на припухшем круглом лице.
- Не успели приехать, товарищ художник, а уже свинячите. Но только здесь, в Научном, богемные привычки придется забыть. У нас здесь планетарный порядок!
- Ты кто? – Испуганно спросил Топтыгин.
- Я здесь ученый секретарь. А, вообще, так, не пришей кобыле хвост. Потому к вам и приставлен буду.
- Понятно. Где бы мне здесь пивка попить, научный секретарь?
- Ученый. Ученый секретарь. А пива здесь нет. Пойдемте, в гостинице уже «Черные глаза» ждут – не дождутся. Мы же с вашим и нашим понятием – чтобы заслуженный художник да не с похмела приехал, такого не бывает, ага?
- Ага. Только вино пить не буду, пока с Академиком не встречусь.
- Что, неужто выдержите?
- Идем. Ученый секретарь, прости Господи…
Гостиница была просто чудо. Деревянная, построенная сразу после войны из местной сосны, роща которой сейчас как раз давала напоенный густой аромат, по жаре воспринимающийся особенно остро, как-то даже необычно, она и внутри оставалась чудной, и тоже необычной. В комнате, куда его привел Жорик, так представился ученый секретарь, ему было постелено на огромном кожаном диване, годов эдак из тридцатых, не позже. В голове, на филигранно отделанной красным деревом тумбочке, стоял приемник «Телефункен».
- Жорик, он что, работает?!
- А то!
Он нажал на клавишу, засветился зеленый огонек, и эфир забормотал, запел.
- Голоса слушаем? – Пошутил Топтыгин.
- Не. – Равнодушно пожал плечами Жорик. – Это у вас там, в столицах. А здесь не актуально.
- А что у вас актуально?
- Да разное. Махорочные по списку зажали, комета Галлея скоро наблюдаться будет, народ уже начал готовиться, с девками – аспирантками, прости Господи… тоже геморрой.
Он замолчал.
- Какие махорочные?
- Какие, какие…По списку положенные. А не завезли сигареты. Где-то в комиссии, в большой Академии, кто-то вычеркнул, бисов сын. Не уважают они там физику Солнца.
- А может дочь?
- Да может. Наверное, некурящие. Ну, вы отдохните с дороги…
- Пошли к Академику.
- Ага, - хитро улыбнулся Жорик, - сделал дело… значит, все же требует организм «Черных глаз»?!
- Требует, требует.
Он выложил в угол все свои вещи : чемодан, рюкзак, мольберт. В гостинице было свежо и прохладно. Выходить на улицу совсем не хотелось. Но Топтыгин привычно дал внутреннюю установку : зато после, посижу, попью винца, приду в себя.
Ну надо, дорогой, надо…
Да и любопытно – каков он, Академик, если не с фото. В сущности, это и было одной из первых и главных задач Топтыгина. Увидеть Академика сначала вживую, потом изнутри.
Но ничего не вышло. Жорик, понятливо улыбаясь, вышел из домика Академика, и, торжествуя неизвестно от чего, процитировал шефа.
- Академик сказал : «здесь Крым, едрена мать, а не Подмосковье». Сиеста, однако. В 8 вечера ждет вас на эфтом самом месте…В кажинный раз, на эфтом самом месте…
- Ученые все, бля…- обиженно пробормотал Топтыгин.
- Ну а как же! Мы же как называемся – поселок Научный. Да и сам я… Ноблес оближ, короче.
Топтыгин сел в огромное, старое, тоже кожаное, горячее, сильно потертое, кресло, закрыл глаза, расслабился. Комната была выжжена крымским нещадным солнцем.
- Зачем согласился? – С тоской подумал он. – Сидел бы сейчас в Тушино, после обеда дождик тебе, к вечеру в Алешкино, в лес, этюды на опушке…Сдался тебе этот Крым, эта Обсерватория, этот Академик…Нет, неправ. Уже одна эта комната стоит мессы. Они умудрились все сохранить, лет 50 всему этому…Даже лампа оттуда…И все работает, самое главное…
Так, хватит ныть, давай - ка тоже поработаем.
Топтыгин принял - по науке - горячий душ, достал из планшета листы ватмана, начал делать зарисовки комнаты. Через минуту все его плохое настроение исчезло, он увлекся набросками. И как-то все стало очень по душе : этот воздух, от которого даже немного сердце по иному стучало, комната – ностальгия, предметы, которые всегда искал, скупал, забивал ими и квартиру, и студию. А тут кто-то ему все на блюдечке поднес.
Академик был высоким поджарым мужчиной с запоминающимся волевым лицом, очерченным подбородком. Деталь, которую Топтыгин, серьезный портретист, уважал и любил. С таким подбородком долго над характером мытариться не приходилось.
- Вы меня простите, дорогой, - сказал он, усаживая Топтыгина на скамейку, - они меня замучили с этим юбилеем. Как будем работать?
- Ну, для полноценного портрета – а именно о таком идет речь, если я правильно понял ваших коллег- придется потерпеть сеансов 8-10.
- Дела, - почесал затылок Академик,- где же я время возьму? У нас же, слышали наверное, Галлея, скоро. Работы просто невпроворот. Ну к чему это сейчас? Ну, совершенно, ни к чему.
- Подождите. Я и не знал, что вы против. Так мне, что, уехать, что ли?
- Ладно, Александр. Вы – то здесь причем?! Что ж я, нехристь, что ли, с вами так поступать. Раз приехали, будем работать. Да и, что скрывать, неплохая в сущности затея – портрет. Все ж, как ни крути, уже 50. С ярмарки уже, пора об этом как-то думать…
- Да ну, с какой вы ярмарки?! Фактура – пальчики оближешь.
- Чего!? Ах, ну да, вы же художник. Ну, и как вам наша Обсерватория?
- Да я еще не видел ничего.
- Ну, это мы быстро. Покажем, расскажем. Работа у нас в основном ночью, небеса наблюдаем. Так что, милости прошу, часов в 12, вон в ту башню. Договорились? Ну, чтобы в контекст плотно войти.
- Мысли мои читаете. Только хотел именно об этом попросить.
- Рад, рад. – Академик посмотрел на него пристально. Он молчал.
- Что?
- Тут такое дело, Александр. Девушек, аспиранток, пять. Три разобраны. Запоминайте : Олеся. Это моя.
- Понял. А как же двух остальных зовут? И неохваченных?
- Ну, Александр. Не мое это дело, как их зовут. Я ведь директор Обсерватории. Есть Ато, у него поинтересуйтесь. Это входит в круг его обязанностей, его компетенция, в конце концов.
- Какой Ато?
- Ну вы же знакомы уже. Ученый секретарь наш…
- Он мне назвался Жориком.
- Жорик. Он такой же Жорик, как я Мао Цзе Дун. Дурака валяет. Атомиус он, Ато, кандидат наук, а все, как мальчишка…Так вот, у него полная информация по аспиранткам…
- Да сдались мне эти девушки! Я ж работать приехал…
- Тсс! – Прижал палец к губам Академик. – Это Крым. Здесь такие вещи загадывать нельзя. Здесь вообще ничего загадывать нельзя.
Топтыгин смотрел на него. Было уже совсем темно, загорелое лицо Академика едва различалось. Крымская тьма наползала на поселок, черная, чуть освежающая, обволакивающая, расслабляющая, со своей музыкой цикад, и какой-то чертовщинкой : все здесь только и делали, что ждали комету Галлея. И девушки-аспирантки тоже.
И Топтыгин почувствовал, что ему очень их хочется увидеть.
- Хрен знает что, - подумал он, - а, ведь, пожалуй, прав – это Крым.
В кустах, напротив их лавочки, раздался сначала короткий девичий вскрик, потом хриплое мяуканье, и невнятный мужской голос забормотал : « А ничего! А ничего! А в войну еще и похуже было!»
- Вот он. Легок на помине. – Равнодушно сказал Академик. – Ну, я пойду. Надо с хозяйством немного разобраться. А то вчера сгущенку в отдел Северного сияния недодали.
- Сгущенку? А то? Ато не додал?
- Смешно. – Сурово сдвинул брови Академик. Взгляд был тяжелым. - Сгущенка…Нет, Ато это не потянет. Слишком зависим от Белобрыса. Только мой авторитет еще что-то здесь значит, дорогой Топтыгин.
- Так ночь же уже.
- Самое время. Днем никого с огнем не сыщешь.
- Ни фига себе! – Подумал Топтыгин. – Я же ему только официально представлялся – Александр Медведев!
Из кустов, как только Академик скрылся в конце аллеи, вышли Ато и пять девушек. За ними, крадучись, волочился огромный белый кот. Они подошли к Топтыгину, и девушки, церемонно протягивая ладошки, сделали книксен.
- Наша надежда. – Пафосно сказал Ато. – В научном, понимаешь, смысле слова. Хотя, много чего и так могут. Нет, как гейши, только, как гейши…А котяра – само собой, Белобрыс. Хороший разведчик, между прочим.
Кот забил хвостом по земле.
- Приятно познакомиться, - персонально ему сказал Топтыгин. Кот удовлетворенно растянулся у скамейки.
- Белобрыс. – Ато нагнулся к коту и что-то прошептал ему на ухо. Кот не шевельнулся.
- У нас же гость, Белобрыс. Академик же говорил…
Кот нехотя поднялся, пожмурил два раза рожу, опять хрипло мяукнул, и скрылся в темноте.
- Сщас музычку поставит. – Сказал Ато. – Житья нет от этого зверя. Это же я так, при нем, разведчиком его назвал. На самом деле, самый настоящий сексот. Все сливает в профком. Любое мое движение. А ведь копию калькуляции на сгущенку из Большой академии им отправляют. Вот и управляй, после этого, хозяйственными потоками, с такими-то друзьями, белыми да пушистыми. Сучара позорный…
Монолог прервала композиция «Пасадена», очень модная.
- Я вас понял, - сказал, неожиданно для самого себя, Топтыгин. Ато удовлетворенно скорчил странную мину в ответ.
Это движение каким-то образом неуловимо было похоже на ужимки самого Белобрыса.
- Однако! - Топтыгин зачарованно глядел и слушал.
- Между прочим. – Значительно проговорил Ато, глядя на вернувшегося Белобрыса. – Ихний предок тут, в Крыму, дела-то творил. В Аджимушкае. Знаем, знаем. Свет не без добрых котов! Он, представляете, работал и на партизан, и на немцев! И на партизан, и на немцев! Носил записки от городских подпольщиков в каменоломни, в кожаном банте, на вые, а жрал на помойке казармы зондеркоманды гауптмана Альфреда фон Бломберга. Ну, кто-то стуканул, немцы записку поменяли, но тут уже у немцев утечка произошла…Короче, кота выдрали хорошенько, и в отряде оставили. Ну, и где вы еще такие истории про котов знаете? Только в Крыму. Потому что здесь сама природа…
Белобрыс лежал, недобро поводя торчащими ушами.
Но Топтыгин уже не слушал Ато. Он с интересом прислушивался к щебету аспиранток. Какое-то внутреннее чувство подсказывало ему, что эти девушки не те, за кого их выдают. Вернее сказать, не совсем те.
- Фраерок-то пустоватый, - говорила одна девушка, - даже котлов нет. Прошлый кент, помните, весь в рыжевье был…
- Ага. Только нам от этого нуль на палочке вышел. Умотал, не попрощавшись, не расплатившись. И че, что с кольцами? Дура, ты, Олеся! Для тебя форма важнее содержания!
- Да он меня Кантом с толку сбил! Нравственный императив, туды-сюды…
- Вот именно : туды- сюды, - передразнила собеседница, - тебе только у телескопа и место. Сидела бы, наблюдала за сверхновой, больше толку-то было бы!
- А может он котлы в дороге пропил? – Предположила третья барышня. – Помните, племянник английского графа приезжал, мы ему еще системные наблюдения вели за Бетельгейзе, радиацией интересовался? Так, говорит, что потому в одних плавках к нам заявился, что портки в Ялте в пивбаре заложил.
- Да врал он все! От девок он сбежал, Люська рассказывала. Утром, чуть свет, пока они спали, на цыпочках…А штаны не стал искать, разбудить боялся…Нет, смех! – Засмеялась рассказчица. – Я потом у Эдика, у официанта, спрашиваю, че это они ему пива-то не налили? Он же и правда, сначала, в этот пивбар приперся. Да, говорит, у нас закрыто было, пиво разбавляли, процесс сложный, ну и шуганул. Я говорю, шуганул ты 2 000 фунтов, которые у графа в кармашке плавок были. Боже! Что с Эдькой было! Лучше б я не говорила!
- Да уж. Лучше бы не говорила, - поддакнула одна из девушек, - он ведь запил тогда. С круга сошел, теперь вот на ялтинском базаре грошики сшибает.
- А ничего. В войну и не такое бывало. И потом, крымский базар, это, считай, рай уже. Пусть сшибает.
- Графья эти! Испортили парню жизнь. Теперь вот болтается, как…космический мусор на орбите. - В голосе четвертой барышни прозвучало осуждение.
- Они так могут до утра болтать. Вы бы определились, товарищ Топтыгин, - твердо сказал Ато., - вот, рекомендую, вот эта, видите, какой румянец!
Румянца, в темноте, конечно, видно не было. Да и вообще, этот балаган мог продолжаться до какого – то момента.
Но Ато чутко уловил настроение Топтыгина.
- А что мы здесь сидим – рассиживаем? Идем в буфет, там уже стол накрыли. Айдате, гражданки, банкет в честь гостя! Я – тамада!
И опять Топтыгин неизвестно почему подчинился. Хотя, по дороге, он сказал Ато.
- Слушайте, дорогой. А когда же я в башню-то попаду? Хотелось бы увидеть эту Галлею воочию, так сказать.
- Боюсь, дорогой Топтыгин, сильно вы разочаруетесь. Особенно, если вам дадут именно в радиотелескоп именно Галлея посмотреть. Нет, в обычную подзорную трубу, это да. Неофиты экстазируют. Звезды видны отчетливо. А Галлея…Она еще очень далеко. Да зачем вам?
- Нет, ну как?! Она же раз в столетие рядом пролетает. Наверное, влияет, как-то, на нас. На наш внутренний мир. И на Академика, в первую голову.
- Хорошо. Обещаю, после банкета, заскочим на минутку.
Они почти натолкнулись на молодого человека, шедшего им навстречу.
- Иван. – Сказал Ато. – Как там, в порядке?
- Да какой! Основная масса ушла внегалактическим исследованиям. Я же говорил, надо рядом с Академиком тебе быть. Вот он и наворочал. Тю-тю сгущеночка!
- Ну, мы здесь тоже не байдыки бьем. Сам же Академик и настоял…
- А!- Безнадежно махнул рукой Иван, и быстро скрылся.
- Дела, Белобрыс! Ты, как всегда, был прав. – Сказал Ато коту, волочащемуся слева. Тот фыркнул, и метнулся в кусты. Ато совсем погрустнел.
- Ну, не падайте духом, Ато. В войну …тьфу ты, Господи! Что со мной?!
- Крым, батенька, Крым, - засмеялся Ато, - прошу! Вот и буфет. Барышни, вперед!
Через два часа Топтыгин попросил Ато.
- Слушай, брат…Ты ведь брат?
- Брат!
- Брат, пойдем, подышим. Но только без этих гейш. Просто, ночным воздухом. А?
- Пойдем, брат.
Они вышли на улицу, Топтыгин, жадно хватая воздух, сказал.
- Ты говоришь, Галлея еще далеко. А, вон, смотри. Вон она. Видишь, инверсионный след…Галлея, Галлея…
- Топтыгин, милый, этого не может быть. Комета не метеор, у нее не может быть инверсионного следа. Просто ты уже спишь, Топтыгин. Просыпайся…Просыпайся…
Окончательно его разбудило хриплое мяуканье Белобрыса. Кот, оказывается, прикорнул на его груди. Сам Топтыгин лежал в одежде поверх одеяла на своем кожаном диване. Над ним склонилась аспирантка.
- Как тебя зовут? – Моментально спросил Топтыгин.
- Олеся.
- Твою мать, - застонал художник, - я же обещал Академику.
- Топтыгин, прекратите истерику. Вон, берите пример с Белобрыса. Сколько за ночь натерпелся, маленький, - она начала гладить мигом вскочившего на ее полные колени Белобрыса, - Девушки, идить сюда!
Около Топтыгина образовался небольшой водоворот из пяти аспиранток.
- И, что характерно, все мы Олеси, - сказала та, которая разбудила, - загадай желание, милок.
- Да че его загадывать, - буркнул, наконец совсем проснувшийся, Топтыгин, - сколько время-то?
- Время не имеет начала и конца. Как можно определить, сколько его?
- Боже ж ты мой, - застонал Топтыгин, - и откуда вы взялись? И где Академик? День – то, кажется, к концу, надо зарисовки делать.
- Академик ждет на вашем месте, милый Топтыгин, - сказал появившийся Ато, - «Черные глаза»?
- Да, пожалуй. А Академик…
- Он в курсе. Так что, никаких проблем. Академик вообще всегда в курсе всего. Даже траектории искомой кометы. Девушки, идить отсюда!
Весь сеанс Академик смотрел на Топтыгина, севшего на этот раз на противоположную скамейку, своими стальными веселыми глазами. Но Топтыгин уже как-то попривык, и это не мешало делу. Между ними через равные промежутки курсировал туда-сюда Белобрыс.
- Тоже комету Галлея ждет.
- Меня он ждет, - уверенно сказал Академик,- ну, не как личность, а как лицо, распределяющее сгущенку в Научном.
- Умный котяра.
- Котяра? Вообще, я не уверен. Но…- задумался Академик, - ну да. Есть же определенные правила игры. Котяра…
Когда закончили, Академик сам отвел Топтыгина в одну из башен-телескопов. Там, когда стемнело, Топтыгин посмотрел в мощный радиотелескоп, и, в точь, как предсказывал Ато, ничего интересного не увидел: комета Галлея оказалась на поверку каким-то пучком, кустиком, белесых пятен. Причем, никуда она не летела. А вот звезды поближе порадовали душу художника. И все же Топтыгин ожидал чего-то более…более (ну не мог он сформулировать ). Несмотря на предупреждения Ато. Он встал, вежливо улыбнулся одной из Олесь, и начал пробираться впотьмах к выходу.
И опять, в лицо, почти физически, ударил смоляной крымский сосновый запах. Топтыгин аж покачнулся. Он стал, пришел в себя, шагнул со ступенек на землю. И тут же из кустов раздалось хриплое мяуканье Белобрыса.* * *
И именно в таких пропорциях, не меньше.
Просто патология какая-то, ничего не могу поделать.
По мотивам рассказа ЛЕОНИДА АНДРЕЕВА "ОРИГИНАЛЬНЫЙ ЧЕЛОВЕК".* * *
Господи, когда же я ее прочитал в первый раз?! Ладно, неважно. Девушка, которая об этой выставке сообщает, пишет про себя: "давний и верный алисовед". Даже немного завидно. Я так на протяжении всей жизни о себе сказать не смог бы. Масть не та. Жаль. А девушка, судя по всему, не ошибается: если брать объемный смысл ее самоопределения. Вот, сами посмотрите.* * *
Там какой-то чертовски хитроумный сюжет, судя по рецензиям.
Люблю Говорухина, за то, что не выпендривается, называет вещи своими именами. Да и мастер он первостатейный. Причем, во всем (см. фото).* * *
Грузинский гром, кавказский дом
Наш собеседник - президент Союза грузин России Михаил Хубутия (интервью)...* * *
Бабой-Ягой, прописанное средство".А.ЧЕРНОВ, "ГЛУХАЯ ИСПОВЕДЬ", "СИНТАКСИС" - 2014.
Я съел его!
Нет, ну а как не съесть?!
Мне ведь шепнули
Олеся, дева Парацельс,
алхимик рифмы, метод - кейс...
Ее рукой прописанное средство!
Тут кот попался.
Вы меня согнули!
Я съел его.(Метод-кейс, case method - это метод ситуационного анализа).
Olesia Nikolaeva:
- Это когда съешь кота, так глючит?
Т.е. автор моделирует дальнейшую ситуацию ( метод-кейс). Его начинает глючить.
"Просто, я не того кота съел, - думает автор, - завтра еще поймаю. А стихи не брошу!"* * *
После инсульта он с трудом ходил, и не мог разговаривать, только мычал.
Но мычал часто и страстно, азартно вмешиваясь в любой острый разговор, и уже все, включая его, в разгаре спора забывали, что он инвалид, и уже почти понимали, что именно он мычит.
Помню, как его друг, писатель ГЛЕБ ГОРЫШИН, однажды в сердцах сказал ему: "Заткнись, Витя! Дай другим слово сказать!"
ВАЛЕРИЙ ПОПОВ "ДОВЛАТОВ"
* * *
РЕГ-ТАЙМ
«…Я запретил солдатам кричать «ура» без моего разрешения, так как им надобно было взобраться на холм, поэтому следовало беречь их дыхание; баталионный командир шел пешком. Это был толстенький кругленький человечек, но в нем был священный огонь».
«Бородинское сражение». Записки ген. В.И.ЛЕВЕНШТЕРНАБезысход начинался где – то часов с двух ночи. Днем еще туда – сюда, дела какие – то по станции, «Юкон» проверить, и «ползуниха» – до полного изнеможения, до изжоги. Всю поляну, действительно, на коленках, пока не исползаешь, не оторвешься. Не ягода – нектар. Особенно здесь, на Чукотке, витаминов природных ноль, да что витаминов, деревья не растут. Проклятое место. Даже точка называется Останец, что, как известно, на языке геологов и археологов, означает доисторическое начало. Попал, брат, попал.
Это сейчас, летом, благодать. Зимой пурга доводит иногда до всяких разных нехороших поступков, непонятных, а чего там непонятного, просто мозги начинают выдавать тревожный импульс – «чужой» - это, как на наших бортах, индекс «свой – чужой», если срабатывает «чужой», надо тревогу поднимать, а кому охота, кому она нужна, кому она когда-нибудь помогла. Вот и не поднимаем. И ничего, планета как-то дышит, не замечено незапланированных катаклизмов. И не будет, я вам точно говорю. Кому этот геморрой нужен!
А пурга и правда что-то такое с тобой иногда сотворяет, мама не горюй, как в деревнях говорили, а потом, после 1917, уже и в городе. Но действует такая штука только на горьких одиночек. Так вот, «свой-чужой». Никакая это, на хрен, не «фигура речи», как некоторые уже успели подумать, мол, опять пошел «поток сознания», лишь бы поговорить, робяты, танкисты, не уподобляйтесь моей жене Лиде, а, впрочем, о чем я?! Дело было уже в декабре, в самом начале. Рядом с домиком стояла семиметровая ажурная антенна, «Визгливая Стеша», моей радиорелейной станции «Юкон», мать ее, но об этом как нибудь в следующий раз, и ветер, хулиганящий уже неделю, проходя через ее стальной ажур, выл чудовищным голосом. Озвучка для фильмов ужасов. Елки – моталки, все ничего, но ведь уже третий день, беспрерывно. И, в конце концов, я понял, что нахожусь в помещении не один. Кто-то ходит по чердаку. Мерно. Постоянно. Туда – сюда. Нет, ну что мне оставалось? Конечно, взял СКС, за мной закрепленный, вставил обойму, на карачках, преодолевая стихию, подполз к лестнице в торце избушки, кое – как залез, открыл дверцу, разрядил обойму в темноту. Удовлетворенный, вернулся в тепло. Относительное, конечно, потому что пурга находила любую щель, и забрасывала порцию снега тут же.
Отдохнул. Прислушался. Ходит, собака.Но я знал выход. В прихожей моей избушки, она же кухня, я ставил пятилитровый баллон, в который капал растаявший на чердаке снег, проходя фильтр через все, чем был утеплен пол чердака, возле него большую раскладушку, укрывался большим байковым одеялом, и представлял, что я дома. Шаги на чердаке затихали. Все просто, однако. И гениально.
Х Х Х
Ресторан обязательно назывался «Голубой Дунай». В нашем Йкнопатофе, это определение начитанного меня, их, этих «Голубых Дунаев», было как собак нерезаных. Любой шалман после войны норовили назвать почему-то «Голубым Дунаем». Ну конечно, и у нас, в Бодайбо, он обязательно был. Что же это за Бодайбо без такого шалмана. И вот ты просыпаешься в своем абсолютно частном доме…
Здесь мысль перескакивает. Дом. Дом, нет, ну тот дом, тот дом – это апокриф. С одной стороны палисадник с какими-то душистыми цветами, это фасад, на улицу, затем внутренний двор, который, по сути, на хрен был не нужен, не то семейство, только огромная, высоченная, старая береза оправдывала его жизнь, и еще большущий огород, на котором для меня интересен был только стручковый горох. Все остальное – головная боль в виде окучивания, полива, и другого занудства, которое не любили ни я, ни папа, а мама делала вид, что это ей помогает в жизни. Но это она уперлась. Характер был такой. Один раз ляпнула, что ж делать, уже не откажешься. А посредине дом. Широкое высокое крыльцо, длинные сени, четыре комнаты с просторной кухней, две печки-голландки, забранные под потолок выкрашенной в черный цвет жестью, которая разогревалась, как голая матовая блондинка на экваторе, господи, пошлость какая, но менять не буду, одна русская печь, жестяной четырехугольник духовки, в который, я, по малолетству, с мороза забирался целиком и полностью, с ногами. А потом вырос, и только задница помещалась. Но и то хлеб. Бодайбо. Морозы под шестьдесят. Правда, совсем без ветра. Это и спасало. В Анадыре как-то попал в минус сорок с ветром, думал все, ку ку Вася. Ничего, обошлось, конечно. Но это совсем не Бодайбо.
Но вернемся в «Голубой Дунай». Как не придешь, всегда можно застать Прокопия Гурьевича, нашего географа, ловеласа, фронтовика, балагура. Правда, последнее достоинство появлялось только после обеда, сиречь – на половине второй бутылки портвейна. Маленький, плотный, с красным лицом, он-то и рассказал мне в первый раз историю двух капитанов. Якобы, и с тем, и с другим, он когда-то дружил. Но это неважно. Я сначала думал – выдумал. Потом жизнь доказала мне, что Прокопий просто так ничего не выдумывал. Была, была базовая основа сюжета, или пережитая, или услышанная от достоверного источника.
Вообще-то рассказывал не мне, лично, а моему соседу, Юре Ронженину. А с ним сидел Гена Сапожников, сосед справа. Но это, считай, что мне. Я ведь тоже рядом сидел. Просто мал еще был, Прокопий и игнорировал меня усердно. Тем более, что завтра ему меня к доске вызывать. А я вот, вместо домашнего по географии, сижу в шалмане, водку трескаю за компанию.
Ну, тут надо объяснить кое-что. Прокопий прекрасно знал, что прогони он меня с позором из-за этого стола, я в другом месте ее трескать буду. Прокопий был танкистом. И он привык, что его решение должно быть не только молниеносным, но и обязательно правильным. Иначе конец. Сгоришь вместе с машиной. И он делал вид, что меня в их компании нет. Получалось. До какого-то момента.
Пришлось обратить внимание. Мы на ЭМ-72 поехали в тайгу. Мотоцикл этот, содранный, по обыкновению, с немецкого BMW R71, был просто чудо. Очень устойчивый. Но на всю его немецкую надежность найдется крепкий русский парнишка. В таких случаях, вообще-то, пишут «крепкий и смышленый». Да язык не поворачивается. Да, доверил мне Гена руль, и моментально перевернулись. Все трое – Ронжик, Гена и я. Вот Прокопий и разволновался, выпил даже лишнего, и все на меня косил. Дескать, мог ведь всех угробить, включая самого себя. А ему надоело друзей терять. Но потом забыл, о чем сегодня речь, и рассказал о двух капитанах.Х Х Х
Дело было где-то на Северо-Востоках. Служили два летчика, друзья – не разлей вода, Антонов и Захаров. Оба были капитанами по званию. Звучало это, примерно, как в пересказе махровым иностранцем русской сказки : «…жил был царь. Звали его Петров. Запряг он как-то тройку, причем один из коней был его тезкой - Петровым, а остальных звали Иванов и Сидоров, и поехал по боярышням». Конец у сказки открытый, но в подтексте явно звучало, что заболел царь Петров нехорошей болезнью, но потом оказалось, что и не одной, а всех боярышень пришлось в честь праздника посадить на кол. Этим рассказчик предупреждал туристов от посещения Великой Руси. Да все они, рассказчики эти, ненормальные. А речь, не иначе, об Иване Грозном. И объективный рассказ возможен только у таких людей, как мой учитель географии, Прокопий Гурьевич, Второй Белорусский, только он мог без фальшака…Да, у этого получалось как-то.
Так, отвлекся, еще не начав. Что-то дальше будет…
Летуны они были классные, взлетали на истребителях парой, очень красивый синхрон, бухта Провидения обрамлена высокими горами, и между ними резкий набор высоты, потом разворот под прямым углом, и все это, акцентировал Прокопий, как бы один самолет. И командование ими было довольно, ни разу не подкачали, на полигонах все цели их трассами были исшмоляны. На КП полковник, старый летчик, опытный, с удовольствием матом поощрял их в гарнитуру.
Но потом в бункере появлялся человек – беда, тоже капитан, фамилия у него была Драло, и все портил. На КП он, если не по смене, приходил все время пьяным. И почему-то как раз в тот момент, когда там сидел полковник и наслаждался с гарнитурой. Ну, у каждого свои привычки. А полковник чуть не плакал. Он орал.
- Драло! Мать. Перемать. Твою, свою, чужую, марсианскую, транснациональную. Ты же пьяный!
- Никак нет.
- Тогда скажи : джавахарлалнеру! Или нет. Скажи : навуходоносор!
- Ни боже мой! Чтобы мы, потомственные Дралы, выговаривали эту мерзость! Вы уж простите, товарищ полковник…
- Тамбовский волк тебе товарищ! Пшел вон! Стой! Куда!? Шагом марш на гауптвахту! Десять суток! Истребительная авиация должна отдыхать!
А в это время в небе над Чукоткой уже разыгрывалась драма. Человеческая драма, ребята. Капитан Антонов вдруг захотел улететь из нашей прекрасной страны к едреной матери. На Аляску, конкретно – на авиабазу в Ном. Вот так, ребята дорогие. Предательством запахло в небе. И когда Захаров, его напарник, это понял, то принял единственно верное, но жесткое решение. Он с удовольствием вышел из синхрона, зашел Антонову в хвост, и бескопромиссно сбил его. Потом, ожесточенно, несколько раз заходил на валяющиеся в тундре останки напарника, и расстреливал их. Пока весь боекомплект не кончился.
- Шестой! Шестой! Что там произошло у вас? – Тревожно справлялась Земля. Она уже тоже, как и Драло, умудрилась выпить.
- Антонов…капитан…Решил он изменить. И улететь к врагу.
- Шестой. Вы…
- Я…я сбил его. И растоптал, гадюку.
- Что, курс он изменил? – Невольно переходила в его тональность Земля.
- Нет, не успел.
- Как?
- Сбил! – Рыдал оставшийся капитан. - И растоптал! Гадюку! И никогда, никогда уж больше… его грязные лапы не коснутся моей Антонины!
А дальше – тишина в эфире.Х Х Х
Слезы появились на глазах у Прокопия. Мы, потрясенные, молчали. Ронжик трагически разлил портвейн.
- А этот…Захаров…че с ним дальше-то было? Посадили?
- Зачем? – Прокопий быстро закусывал пирожком с медвежьим мясом. – Как ты его посадишь, ежели он на Ном улетел?! Там посадка на незнакомую полосу, самолет скапотировал, дал «козла», летчик сломал бедро и откусил часть языка. Короче, наказал боженька по полной. Сейчас живет где-то… в Оклахоме…грант у него…ну и так, по мелочам…на паперти…немой и хромой…А на Антонине впоследствии Драло женился. Фулюган.
- Что то вы, Прокопий Гурьевич, страсти какие-то…придумываете.
- А и то, - легко согласился географ, - наверняка, не так все было. Вернее, могло быть. Но, если вы внимательно слушали, то заметили, что все беды – несчастья начинаются, как только в повествовании появляется этот самый капитан Драло. Вот он и виноват в черном и тяжком развитии сюжета. Сказано же – человек-беда!
- Руки ноги переломать, - кровожадно заметил впечатлительный Ронжик.
- Ха-ха-ха, - раздельно сказал Прокопий, - ты что же, думаешь, не ломали, что ли? Еще как ломали. Да бестолку все это. Свыше судьба загадана. Ну че ты Ронжик, пьешь. Один…Х Х Х
Я вылез из под одеяла. Третий день кончался. И уже как-то даже есть не хотелось. Только пить. Но все же заставил себя разогреть на неостывающей печке тушенку, вяло покопался в ней большой ложкой. Вой «Визгливой Стеши» вынимал душу. А пурга, кажется, и не думала заканчиваться. Зараза. Господи, лето-то уже не наступит, кажется. Не придет. Не приласкает. Да и черт с ним.
Тут как-то стало страшно. Все ерунда, но когда подступает тоска! Я посмотрел на часы – ну, точно, ночь, третий час. Так-то не разберешь. Зимой когда на улицу не выйди – все время ночь. Взял наушники, подстроил «Юкон», пожалте бриться, радиостанция «Тихий океан» из Владика, у нее фоном идет хорошая мелодия, полегчало, однако. Потом янки с джазом пробились, потом запели «Путин он зе ритц», и оклемался, отогнал маниакально-депрессивный, но по чердаку все равно, хоть убейте, кто-то топал. А и Бог с ним. Пусть топает. Лишь бы в гости не пожаловал. В это время певица нижним регистром маняще и таинственно затянула « Вумен ин лав», я тут же включил громкую, и совсем полегчало, слава тебе, Господи. И не рассказывайте мне теперь, что Бога нет. Есть. И он специально, для таких случаев, придумал рег-тайм. «Разорванное время». Лучше не скажешь. Особенно в моей ситуации. В ситуации моей жизни. В ней этот термин определяет все.
Так что – есть Бог! Но и я есть. Как ни странно.
Делать было решительно нечего, и я опять забрался под одеяло. Легкий дрем окутывал, пеленал…как Льва Николаевича Толстого в младенчестве. Он ведь писал, что помнил ощущение вопиющей беспомощности при этом. Точно! И ничего нельзя сделать…Х Х Х
- Мальчишки! – Кипятился Прокопий. – Не верите мне, фронтовику! Да я на своем танке до Берлина…Вот главе своего батальона…Ну че ты, Ронжик, ждешь! Наливай быстрее. И рассказ не заставит себя ждать!
Мы ждали этого момента. Наступал перелом, верхняя точка, кульминация сюжета. Прокопий забывал, что он рассказывал только что, и говорил.
- Вот на Чукотке, лет десять назад. Жуткая история. Служили два капитана, нормальные ребята, летчики, Антонов и Захаров. Ну че ты, Ронжик, ржешь…Х Х Х
Я же говорил, что все происходило на Северо-Востоке. Такие места, все там происходит. На этот раз двое закадычных друзей полетели тренироваться на спарке, и черт занес их на американскую сторону. Как эти ребята такие вещи делают – уму непостижимо. Возникают смутные сомнения. Не иначе, как тренировочный полет для них был чем-то несерьезным, и, поскольку доктор уехал за лекарствами в дивизию, приняли летчики по чуть-чуть на грудь. Немного, ерунду, так, на понял- понял, по 250 на брата. Но это всего лишь гипотеза. Проверять-то некому.
И вот теперь уже у капитана Захарова возникла естественная мысль, что уж коли попали в чужие края, то надо на них и оставаться. А мысль бывает материальной, и ее тут же услышали патрульные соколы из Нома. Нарисовались F15, и сразу в оборот нежданных - негаданных противников. А может, уже и не противников. Пара прижала сверху, и повела их на свой аэродром. Менялись – сначала один прижимает, второй в хвосте, потом наоборот. Да радость же для профессионала. Летаешь, летаешь, годами, сплошь тренировки, а тут реальное дело!
- Шестой! Шестой! Почему молчите? Что там у вас происходит?
- Мы гибнем! На нас спустили псов войны! – Вдруг истошно заорал капитан Захаров.
- Каких еще на хрен псов? Вы почему тренировочную зону покинули?!
- Пощады нет! Я катапультируюсь!
И капитан Захаров покинул свой родной «Миг». Офигели все – и американцы, и капитан Антонов. И оперативный дежурный в полку. Он лихорадочно оглянулся в своем кресле. Сзади стоял капитан Драло.
- Драло! – Простонал дежурный. – Сгинь! Сгинь, сотана!
- Что Драло?! Систему надо менять. Но удаляюсь я, пожалуй.Х Х Х
Прокопий Гурьевич потянулся за бутылкой.
- Учитель! – Ерничал Ронжик. – Пощади, Учитель. Поведай нам, чем кончил тот придурок!
- Да чем они все, эти ненормальные, кончают. Оказывается, капитан Антонов не растерялся, включил форсаж, за считанные секунды успел вернуться в зону. Американцы покачали крыльями в знак уважения. Техника пилотирования, брат ты мой. Не хрен собачий. Так что Захаров уже над своей территорией хренотенью занимался. И на земле, голубчика, встретили радостные особисты.
Он продекламировал. В лицах.
- В свою же сеть попался, Озрик.
- Я сам своим наказан вероломством…Х Х Х
Я проснулся. С потолка уже не капало, а лилось в бутыль почти непрерывно. Значит, потеплело. Значит, конец скоро пурге.
Я сел на торчащий из ягельного полотна валун и закурил. В самый раз написать – вечерело, но это было бы неправдой. Летом в этих местах ни хера не вечереет. Как висело солнце над горой Колдун, так и висит. И будет висеть круглые сутки почти. Зимой его не дождешься, летом вообще не пропадает. Окрест километров на 300 никого не было. Я запустил руку вниз и достал непочатый НЗ – портвешок местного производства. Так, ерундовый напиток. Так оно все здесь на живую нитку. После двух больших глотков замаячила картинка. Время опять куда-то ухнуло.Х Х Х
- Что вы все, Прокопий Гурьевич, нам какие – то сказки про двух капитанов… Расскажите, как Севастополь немцу сдавали. А потом отбирали. Ну, про себя, то есть.
- Это кто же это тут у нас голос поднимает? Тебе, малец, завтра по географии ответ держать, а ты тут…Хотя…Это тоже, в принципе, география. Ну я вам скажу, мы, когда отступали, бля буду, знали, что вернемся. Вот точно помню – уже приказ на отступление мне передали, а в батальоне уныния нет.
- Ну конечно…
- Ну хорошо. А что, мы , танкисты, не люди, что ли?! Ну, я залез на свой танк, прокричал строиться в колонну, и немного сбацал «Яблочко».
- Так у вас же ноги до колен обгорелые были?!
- Ну, да. – Смущенно сказал Прокопий. – Но боевой дух-то надо поддерживать. Батальон должен чувствовать – не навсегда уходим. Хотя, конечно, больно было, что уж тут.
Прокопий замолчал.
- Сгорели ноги. Мне потом пересадку своей же кожи делали, с пуза и со спины брали. Кружочек вырежет Анна Николаевна, хирург дивизионный, дай ей Бог здоровья, ведь одни маты сутками слушала, да и туда… Ну ничо. Ведь и в душе что-то…горело.
- Священный огонь…- Ронжику портвейна уже, пожалуй, хватит. Хотя он, кажется, не шутил.
Но Прокопий все равно уставился на него тяжелым и подозрительным взглядом. Ронжик заерзал.
- А что, - вдруг миролюбиво сказал географ, - без него не обошлось. Ведь вернулись же…Х Х Х
Я запустил руку за второй бутылкой, но достал из под камня человеческую берцовую кость. Но не упал со стула – чукчи своих так хоронят, прикроют камешками, и куку Вася…Портвейн оказался с другой стороны. Выпив и закурив, я спросил: «Ну, бедный Вася. Что скажешь?»
- Однако, закусывать надо, екарный бабай…
- Научили на свою голову…- разозлился было я, но тут «Юкон» начал транслировать ораторию Fundamentum, католическую торжественность, я встал было, но потом решил, что, поскольку, религия не моя, можно и сидя. Хотя, все это спорно – моя, не моя. Слава Богу портвейна запас на четверых. Можно и поспорить, порассуждать. Словом, вот так, в живых спорах и дискуссиях, прошел день, или утро, или вечер, или ночь…Х Х Х
По лестнице с чердака спускались два капитана – мой учитель географии Прокопий Гурьевич со «шмайссером» на спине и незнакомый кирасир в блестящей каске с палашом на боку.
- Вот знакомься, - строго сказал Прокопий – у человека Четвертый Владимир, между прочим…
- С бантами, - так же строго добавил второй капитан, - Борновалов Егор, капитан лейб-кирасирского его императорского Величества полка.
- Эк вас занесло – то ко мне…на край света…А че вы на моем чердаке делали?
- Живем мы там, на твоем чердаке.
Они взяли меня под руки и повели в избушку.
- Так это я в вас шмолял?
- В нас, в нас…Да что толку, в нас шмолять…Да ты садись, - засуетились капитаны, - а то вон, стоять-то тебе трудно…
И начался уже настоящий пир на весь мир. А в конце его они меня утешили.
- Ты вот че, - наставлял Прокопий, - ты это…грусть-тоску-то оставь…Оратории вон, слушаешь. Так, брат ты мой, и свихнуться недолго. А тебе возвращаться еще…
- Вот, - поддерживал его Егор, - возвращаться. Ведь ты гляди, мы же вернулись. И ты вернешься. В свое время.
Все так и вышло. Пришло время, и я вернулся.
В свое время* * *
* * *
Снимок сделан в начале августа.роман тас-оол:
- а море штормило, и что-то в нем плыло...* * *
- Я тебе пофилистоню! Я тебе пофилистоню! Тебе говорено, что все слова уже энтим нашим народом придуманы. Филистонит он! А-а- а… пчи…пуй! Видишь, сморкалка, сколько пыли ты с печи вздыбонил. Аж в носу а-а-а… пчи…муй…вздребеднуло! Пожалел бы бабку-то. Бабка – то к тебе с добром только. Другая бы давно уж на лопату, да в ту печь, на которой уж сколько валяешься. Сколь, спрашиваю, валяешься?
- Дак ты же меня, бабауля, укочевряживать начала. Тебе и знать времена.
- Я – то знаю. А ты, голубь, с таким сном непрерывным…
- Летаргическим.
- Вот – вот. А разобраться, так суперматическим. Я как-то раз проконтролировала.
- Ты, бабауля…Ты…Ну, хорошо. Но ведь договорились же, в контексте – без мата. Только когда чихаешь.
- И эх, хлопец. Все в твоей бедной головушке за эти годы, видать, перемешалось. Как в одном известном доме. Вот ведь дома были. Реализм, что говорить. Не то, что в твоем засраном…как это называлось-то?
- Жанр назывался фэнтази.
- Тьфу, Господи, б…б…Ильюха, дай запить…гадость…ну-ка, еще глоточек… а нет, ничего… скотч? скотч…майн готт! фэнтази! какая профанация. Как вспомню, чем ты занимался, так и всякая охота гутарить с тобой испаряется, как те мои золотые цервонцы в Москве. Нет, правильно, правильно, я тебя на печь-то закатала. Мудрая Яга, кто бы что про нее не говорил.
- Ну да. Сама себя не похвалишь…И правда, как это ты догадалась – на печь, а не в печь.
- Трезвый расчет. Про любовь, Илья, ни намека. Так, ну–ка окатынь…Тихо! Слышишь?
- Слышу. Летит, птица моя, какотуля распрекрасная.
- Таак. Хреновенький неологизм. Дай-ка я тебе чпорик поставлю. Подожди, как летит!? Как летит!? Мы же с тобой еще не…
- Дак меньше надо было фитьпиритить. Вот и живи теперь со Змеем.
- Твою мать! Да осточертел мне Змей этот. Ты-то вот не знаш… Или ты знаш?
- Со Змеем? Да нет, как-то, - вдруг застеснялся Илья.
- Нет, точно не знаш. Иначе… Ведь этот мунпед что вытворяет!
- Да ты говори! Ну! Говори! А то меня аж корежит от перекуя!
- У Горыныча, паразита, как у любого представителя мунпедов, внесистемная фантазия. Он, когда энтим, паанимашь, заниматся, партнера кем только не представляет. Ну а сила-то нечистая, вот в того и превращаешься, кого он представил. За одну ночь я, уважаемая бабушка с Лысой, Яга вечно ничнятая, кем только не была: то заквакаю, то захрюкаю, ну, это хоть пол мой. А так, было, что и конем ржала два часа, иначе он, видите ли, не согласен. А не дай Бог синхрон собьется, тода… тода, охти, вообще тушите свет!
- Не понял…
- Конешно, не понял. Кто не был – не поймет, а кто был – никогда не забудет. Ты вспомни, простолоп, сколь у Горыныча голов? Три! Ну, кода в обычном режиме, то все три кого-то одного представляют. Ниче, даже заводит где-то. Но бывают, как и в любом живом организме, сбои. И вот по одной голове президент Аргентины соколятничает, где-то он недавно, видать, узрел ее, по телику, где ж еще, по второй – профессорша из Института космических исследований, ее исследоват, а по третьей полная чума – прапорщик Овсиенко визжит орет командовает «…повзводно…на одного линейного дистанции, первый взвод – направо, остальные – прямо…» Че за хрень, до сих пор не знаю. Оргия чо ли кака… Прапорщик этот, маленькое такое чмо, поганое, противное… До сих пор в глазах стоит, гедонист хренов, гаркуша армейская. Обстановка такая, теряешься, кто ты сей момент как с кем куды чево на каких таких основаниях? Совести уже не только юридической, гражданской не остается! Короче, фестивалит – помрешь со смеху. А позы! А позы! Кака там Камасутра! С этим Башкуищем ни одна Камасутра особо-то не расчирится. Кривой черт. Григопакостный. Господи, что за язык-то у меня! Перпетуум брнобеле, а не язык. За куретопом про собственно здоровье забыла. Может успеем? Пока посадка, потом еще сопла пока загаснут…
- Ну нет. Я эти вещи второпях не делаю. Принципиально.
- Вот я тебе твою хореографию-то откручу, пока ты спать-почивать будешь. Принципиально.
- Ты, бабкауля, даже не шути так. Ведь знаешь же, что будет, если мой заксенбург почиет в бозе. Где твоя историческая память?! Ну! Векторально в сторону нижнего горизонта…
- Векторально, орально…Ладно. Помню, как не помнить. Вздыбятся земли, повернут реки вспять, пойдет навстречь океан к морям волной архивеликой, как шампанское, пенной. А мы все в геене огненной. А может, и правда, кончить все разом!? И шампань потом, как реку Энгажемо, бурным потоком, с гор бодайбинских, на витимо-патомскую, пока сверхновая не зажжется! Геена огненная. Гуляй, Рассея, а?
- Бабауля! Бабауля! Да она сей же час и улетит. Что за мысли такие! Не пугай ты меня, родимая.
- Да знаю я, сей же час! Пока не измочалит тебя, не отступится.На поляну совершает вертикальную посадку миниатюрная ракета «земля-воздух». На ней конское седло, богатое, отороченное серебряными нитями. В седле пракакая-то внучка бабы Яги Антонина. Она в униформе фривольной, соломенные локоны очень подходят к красивому загорелому лицу девушки. Молодая ведьма ловко соскакивает в растущие на поляне жарки, и громко кричит: «Бабока! Слетай за мелаками. Да не тормози, не строй из себя геронтологию, по сказкам любой поц знает, что ты вечно ничнятая. Краса бессмертная, давай, геть за мелаками, давай, досвиданья, ча бамбино сорри. Вот, мерж, смешала таки тувинский с итальянским. Как говорил мой япошка Мураки, а-а-агромный словарный запас. И весь здесь, в зопе. А показывал на голову. Ужо ему в нашей-то, рассейской печке жариться было. Вкуснятина… Илья! Подь сюды! Да ты никак в портках еще! Нет, посмотрите на этого букарея! Не слышал, что ли, что моя гората подлетает! Иль тебе этот урод мохнатый на ухо наступил? Позавчера ему самому уши драла. Теперь вот где-то в буреломе прячется, плачет, воет от обиды, психологическая деформация, кору дерет, неврастеник. Представляешь, девственником оказался. А, ладно, пущай его. Надо иногда их в зиккурат приводить. К алтарю счастья. И лучше я, чем кака-нибудь сучка сопливая. Урки, бурки, рыжие каурки… Ай ты против, богатырь боблатый? Так у нас и с тобой может быть кривотолк десноватый. А то вас-то, крутых и поджаристых, много, а я одна такая, пикатая. Ну, еще, вот бабока. Так она уже не все может держать под контролем. Вот и приходиться самой воократить ежесекундно».
- А кто на хозяйстве остался? – Спрашивает Баба Яга.
- Ты еще здесь, поцочка крашенна. Не посмотрю, что бабока, отчпорю, мартинока серавная, в момент…
Тут с ее бабокой начинает происходить что-то невероятно страшное. Раздуваются ноздри, из них время от времени вылетают искры, сама Яга начинает трястись, от гнева, руки, и так немолодые, скрючиваются, глаза пучатся…
- Ладно, ладно, ладно…- идет на попятную пракакая-то внучка, - но ты тоже хороша. Сама тут расфилистонилась с Ильюхой, куретоп у них скряшный, видите ли, а какой может быть настоящий куретоп с энтим скрякаличником, с боблатым?! С ним раз-два, хореографию подняла, и в кубрик. До утра «яблочко» танцевать. И весь куретоп. Он ведь только это, да еще кому нито мордалезу начистить, вот и вся его жизнь богатырская. Да, еще ковш браги три раза в день. Так что бабока, не обессудь, кто не успел, тот в канаве оказался.
- Че борначит!? Я тебя спрашиваю, кто в салоне за старшую остался? Кто бдит и гимны поет?
- Бабока! Сейчас день-деньской, а жизнь в нашем салоне начинается ночью. Сняла я боевое охранение. Ведь из бара не вылезают, буферизацию они, сучки, проводят. А потом плати им еще за это душлоны сверхурочные. Несусветные драпуги! Храпят, сопят, силуэтчицы. И пусть храпят. Через час вернусь, рота подъем, и начнут всем отрядом до утра хореографические этюды выправлять, нам с тобой на хлеб с маслом зарабатывать.
- Васька вылечилась? – Первый раз осторожно подает голос богатырь Илья. Женщины Яги, как по команде, начинают сверлить его взглядами.
- Демоницы! – Корчится Илья.- Спросить нельзя! Пепенки! Я кавалер Биби- кровь шарфа! Молчать! Да перестаньте, девушки, а то возьму сейчас палицу…
Антонина берет палицу, та рассыпается в труху прямо в ее руках.
- Каку таку палицу?! – Иронизирует она. – Палицу. Энту, что ли? Вот ты, Илья, вот вроде уже зрелый отрадный бимудный састрел. 33 года в мае кибичит. Ну так давно бы уже и женился на ком-нибудь из оронских, детей завел. Оронят. А то только с нами можешь. А без нас – не можешь. Как так то?
- Это ты меня спрашиваешь? – Гневно орет Илья.
- И не говори, - вступает старшая Яга, не обращая внимания на вопль, - все пьет да гулят. И еще об кому нидь по морде дать. Вся ничатка тута, больше и нет ничего. Уфугай, что тут бакланить еще. Ваську он вспомнил! А когда болестью-прелестью награждал, ниче не помнил, а?
- Мы тут профсобрание собрали, - смеется Антонина, - говорим: расскажи, девушка сиюминутная, как такая плятотень с тобой приключилась-создалась? Илья-богатырь, да? Он мириклюкнул в День труда? Так она заливается, ниче толком в ответ не говорит, талдычит только: ужасти какие прелести, можно пивка еще. А то мы не знаем, что это она херес залакировывает. Нет, бабока, надо салон переносить. Вот, на той стороне Луны у нас сколько земли? Или не земли? Луны. Давай туда сэкстраполируем, а, родная? А что касаемо Ильюхи… Так понятно все. Мы-то с тобой, бабока, уж сколь веков ябздун-травой вставляемся. Со времени времен. Потому, ничняточка, и не боимся ниче, ниче нас не берет. Ну и какая тут на хер Василиса, скажи ты мне на милость! Ситуэйшен, а?! Лаввуменс. Ту.
- Двое. Организованная группа. Криминальный инцест. Групповуха западлючная. Бабауля паровоз. – Илья, похоже, страх потерял.
- Так. – Антонина с горечью смотрит на него. – Былинник, мря, речистый. А про заем в Перекрастизбабанке не забыл? Скоко у тебя там?
- Ты это, Тонька. Ты молчи, не загоняй в угол. Ты че, это, из агентства, чо ли? Из этого, тьфу, вылетело,..
- Мордобойного. Дурак ты, радость моя. И банк, и агентство – мои. Через оффшоры купила, уж год как. А вот не знал, значит, работает, зачучуха.
- Че это за чучуха?
- Идеологию у Кольки-корейца вызнала. Характер вызнала…а он прощения не попросил….Тьфу ты, узкоглобик…Я ему погоняло дала: «чамканман йо». «Минуточку», по ихнему. Такой, понимаешь…экзистенциалист…чуть что – «минуточку»! И уплыл куда-то. И ищи ветра в поле. А девушки может ишо хочут, тогда как? У, морды за такое бить надо. Все равно когда-нибудь попадет на пехло. И завьется в тесной печурке огонь, мы же не графини, мы и корейцем не побрезгуем. Такой, понимаешь, интернационал иногда из трубы закурится, что хоть стой, хоть падай. А заем возвращай, Илья. Тут тебе, молодец, даже собственник не поможет.
- Погодь, - осторожно шепчет старшая Яга, - Тонька, так этот банк, чахруевый, перекрест который, твой, однако, получается? Так это ты у нас поцока крашена получается? Так это от тебя эти коллекторы в мою на курьих ногах башенку сунулись. Вон, видишь, два пня?
- Бабока. Это бизнес. Тем более, финансы…
- Ах ты мартинока серавная! Ах ты змея подколодная! С родной бабки бабки драть. Да еще с этими…
- С неумолентами, - угодливо вставляет Илья.
Женщины замолкают и смотрят на него. Илью вновь начинает корежить. Яги отводят взляды. Антонина деловито говорит.
- Значит-ца так, бабока. Ты взяла 6 месяцев назад 300 000 тысяч под 14 неумолентов. Так?
- Так.
- Я тебе просчу неумоленты. Но ты больше с этим поцем никаких, чтобы даже куретопов, скряшных там, не скряшных…Ми фас понимай?
- Я, я. А пофилистонить – то можно? А то скушно бывает вдругорядь, а ровни – то в лесу уж нет. Все в печь ушли.
Антонина прыскает. Бабка чихает.
- В печь! А из печи?
- А ты, внучка, хоть и пикатая, а бояться должна. Потому как это закон природы. Биологическая цепочка, пищевая. Хочешь, не хочешь, а исть-пить надо. А с поцем антиресно даже.
- Антиресно! Я ему кажные полдня райские кущи устраиваю. Правда, он их че то за ад держит. Нет, бабока, горя он еще не видел! Впереди у него, горе-то.
- Че такое?
- Да. А че… Я еще когда девкой была, дак он надо мной пристинивал.
- Да ты че! Дак что ж молчала-то?
- А че филистонить зазря? Что бы ты изделала, когда сама кажну ночь… Из коттеджика твоего ногастого каки вопли-то раздавались! А он днем придет, вот сюда, на опуцку энту, и ну меня обласкивать, лесить да куролесить. Нет, ниче такого, буркалами да лапами обходился. Доведет до перекуя натурального, и молвит: дескать, Антонина, есть у тебя цервонцы золотые . Займи один на полвека. Я давала, без неумолентов и бересты нотариальной. А он возьмет, на зуб попробует, цыкнет вон в дырку-то… А ну, покажь бабоке дырку, богатырь боблатый… Вот, бабока, цыкнет в нее, баю, а потом, пасть поганая, и молвит: « А все равно, говорит, Антонина, женщины я в тебе не вижу!» Ну и как после такой юности на сексуальной почве было не затурунится! Вот не поверишь, бабока родимая, в подушку рыдакала – калякала… Жарки вот, в энтой тайге витимской, бывалоча, никли. Через пару веков на «сотбисе» выставим.
- Кого выставим? Жарки? – Не врубается Баба Яга.
- Кого, кого…Не кого, чево. Каки жарки? Цветы, однако, у их и жизнь-то полтора дня. Копейки в Лондоне никто не даст. Подушку, конецно. Артефакт былинный, ему цены не будет. Думаю, тыщ за триста уйдет.
- Валюта? – Быстро спрашивает Илья.
- А тебе како дело будет?
- Дак как? Рыдакала-калякала-то через меня. Неумолент надо будет заплатить, хозяйка.
- А че ждать? Давай, прямо чичас и заплачу. Где тут у нас побрякушки? Сщас мы их оборвем, грушки-побрякушки синие, проклятье народное! А потом уж и расчет будет. Драмистуд! Драмистуд! Иди сюда, фулюган эгобразный.
- Да вы че, Яги, сдурели сегодня?! То хореография, то грушки-побрякушки…Че, дел других нет, чо ли? Отойди от мени, мартинока серавная!
- Иди сюды, я казала!
- Тонька! – Одышливо и трагически шепчет Баба Яга. – У тебя откудова цервонцы царские? Отвечай, паршивка кудреватая!
- Митреватая, - опять угодливо вставляет Илья, - у ее, бабауля, в кажном селе окрест по Митяю имеется. Таков ее ведьмин ненасытный кураж – принцип! И что бы на это сказал тот же Лев Николаич?! А цервонцы московские, тамотко она первоначальный капитал раздобыла. И кто таперя скажет, как! Токо Пушкин, а и того басурмане извели. Закатилось солнышко русской поэзии. Так что Тоньку-то особо не прижучишь, бабауля. Да у ее вообще ДШК на огородах закопан, мля! Какие на хрен свидетели первого миллиона! Вот и Александр Сергеевич под ее, ведьмину, руку, не иначе, попал. Тот хранцужицко-то так себе был. Один кок да понт устюгаемый. Неет, это не Дантес–Шмантес, это ты, Антонина…И вот энтому уже свидетель имеется – Валентин свет Непомнящий… Этот завсегда телом здесь, а душой тамотко. Он авторитет поконешный. Тонь, скажи – поконешный.
- Поконецный.
- Эх, родимая. И по ево, тебе ведь цо не поручи, ты из всего пир во время чумы устроишь.
Баба Яга смотрит на богатыря и чешет клешней в затылке.
- Антонина. – Задумчиво говорит Баба Яга. – А ведь Илья тебя грамотно сливает. Умеет, как приспичит. Как будто и не занимался этой поганкой…э –э… как ее…вспомнила, фэнтази. Так все потом в народной памяти и останется. Задолбали эти мифы. Так что, пожалуй, пора бабягушить молодца. Ты за цервонцы потом отдельно ответ держать будешь, а щас…Конечно, мера нечеловеческая, так ведь и он не совсем хомо сапиенс. То есть, хомо, конечно, но с большой трипиздью, да. Ниче, ниче, унучка, а то потом – то поздно станет. Ну так че, с маклявок начнем, а, родная? Они куды как качественно память отбивают. Через час агукать начнет, богатырь наш боблатый. Давай макушку-то, поц раскудрявый. Да не дрожи, не дрожи, после десятой уж ничего и чувствовать не будешь. Анафест, словом. По ихнему нирвана. А когда свет в конце трубы покажется, так ты, мокруй подмосковный, хрюкни. И ниче тут антигуманного, никаких таких преступлений против человечества. Наша, ведьмачая, лоботомия, можно сказать, народная, она наскрозь любовью к пациенту пропитана. А вот Иван Васильевич ваш разлюбезный, сейчас бы дыбу сноровил прямотко здесь наладить, и обязательно щипцами раскаленными…Ну, ето, конечно, еще дурная болесть мозги ему хорошо впрятывала … Вот так! Вот так! Потом еще на конюшне Матвей вожжами чуток поправит, он завсегда мои чудрюки правит, и полный кажинн будет… Кажинный раз, на эфтом самом месте…Это хто к нам жалует – пожалует? Без звонка, че, опять на мобиле ни копейки ни у того, ни у другого?! Че за стрелка така странна? А мы тут с унучкой безумствуем помаленьку, ага.
На поляне появляются медведь Конебрат и кот Урблум. Они не доходят до Яг и Ильи метров десять, тормозят. Издали Урблум спрашивает.
- Что-то вы, уважаемая, сегодня строги больно. Не слишком ли радикально? Не так их уж и много на Руси, Ерусланычей.
Баба Яга досадой отпускает Илью, тот по собачьи отряхивается.
- Вот тебя, мля, не спросила, дулбулонец драный. Идите куда шли. Поди на лекцию, в эту свою, КПЩЬЮЭ. Угадала?
- А вот и нет. С этим покончено, враз и навсегда.
- Че так?!
- Разошлись на морально-философской базовой основе.
- Ну - ка, ну - ка, ссыкунец. Расскажи Ягам, че это за основа.
Кот разворачивается уходить – он обиделся. Яга говорит.
- Урблум. Котофей. Вот уж не ожидала от тебя обидок таких. Сразу видно, что хоть и авторитетный ты кот, но не доподлинно рассейский. Видны, заметны, ирландские куморочи. Иначе бы знал, что в стари изначальной ссыкун был одним из самых приближенных слуг царя-батюшки. Должность такая, а не то, о чем, отец мой, ты подумал. Ночной горшок вовремя доставал и убирал. Што ты! Агромная честь! Но и ответственность была. А не дай Бог не успеет слуга любезный, обоссытся помазанник, ну и всей семье ссыкуна тода секир-башка. Но ничо, жили, работали. Уберет горшок, бывалоча, и к бересте – до утра грамотки кропает. Драмы, прозы, аналитики…Ну, вроде как царю справочки. Чо, кто, зачем и почему. Нынче ссыкуны цвет нации составляют : поэты, художники, писатели. Антиллигенция, короче.
- Говно это, а не антиллигенция, - ворчит Илья. На лице у него улыбка до ушей.
- Молчи, убогий, - строго говорит медведь Конебрат. – Вот из за таких, как ты, Ерусланычей поганых, и погибла Родина. Военспецы мудачатые.
- Че ты, че ты, - затараторил Илья, - какой я военспец! Я в Крыму остался, да, не успел на последний борт, так меня эта сука хроногнойная, Землячка, чуть было сначала в подвалах не уморила, а потом к стенке повели когда, я уж и раскрылся…Короче, употребил сказочный ресурс, слинял, и Черно море переплыл. Потом в Константинополе ох намаялся… Нет, ну был мандат, конешно…Без него как?! Без него даже золота рыбка не помогла бы.
- Тьфу! – Плюются обе Яги. – Сука ты все же Илья, а не матрос. Вот зачем ты, Урблум, помешал. Сщас бы новый человек был, с мозгами ясными, незамутненными. Ладно. Так че, все таки, с КПЩЬЮЭ? Расскажи. А то, может, уже горизонт черен от туч? Может, уже надо перевозить в енотовой шубе цервонци наши в Бенилюкс?
- В шубе? – Удивляются меря.
- От ты погляди на них! Чудь беспросветная! А как вы таможенный пост в Шереметьеве с такими эквивалентами проходить собралися?
- Как?
- Так ото ж. Вы бабку то слушайте. А – а- а- пчи – фру! А – а – а – пчи – гру!
Ребята тактично и терпеливо стоят, пережидают.
- Яга! Уважаемая! Просветите! В будущем могет пригодиться.
- Не могет, а может. Значитца, так. Вшиваешь цервонци в агромадную енотовую шубу, пьешь подряд два стакана водки, закусываешь квашенной, и , когда к тебе таможенник горибнется, говоришь: «Пшел вон, смерд. У-у-у, семя холопское! Распустились у границ! Сиди и не питюкай.. Иначе …» Они даже не ждут – что иначе. Обычно отворачиваются. Ну, если быть точной, от трости уворачиваются. Тут уж кого достанешь…Шуба – то с цервонцами, шибко не развернешься. Ну, а если уж попался холоп, тады ой, виноватых нету…У меня трость на заказ, из сибирской лиственницы, железо, а не трость, духодольцы вы мои милаи. Кричат: помилуй, матушка. Один только на памяти все упорничал, не пропускал. Дак я его скрозь этот зеленый коридор пару раз прогнала. Шипит: Салтычиха, а штамп ставит, гангкудка, куды ему деться. Да. А потом летишь себе в родимую Голландию. Не зря из нее Петруша-то, было время, не вылезал. А ты как, Конебратка, после вчерашнего? Ты уж прости, унучку-то. Она как лучше хотела. Не знала Тонька, что ты этот…целкобакст. Прости, ежели как не так в зиккурат зашла. Привыкла, понимаш, все через задний вход. Ну так она же все же зенчина!
- Кто женщина?! Антонина женщина?! – Ревет Конебрат. – Да таким женщинам, как она, только у андронного коллайдера сначала пакостничать, ага, а потом с веником убираться, а не интимную сферу ладить. Зиккурат! У –у –у шалава дремолесная! Сщас задеру, мартиноку серавную, и пусть кончатся времена времен! А ты че лыбишься, колобок портяношный, богатырь боблатый! Че ты все время лыбишься…
- Кип смайлинг, - удерживает кот медведя.
- Да какой кип смайлинг, - довольная, что отвела разговор от внучки, Баба Яга, - это от моих маклявок побочный эффект. «Улыбка колосатая», называется. Сщас мы ее…
Баба Яга дает Ильюхе какой-то странный подзатыльник, и тот перестает лыбиться. Он становится серьезным и деловым. Спрашивает.
- Так что, граждане, у вас там все же в КПЩЬЮЭ приключилось? Если не секрет.
Кот Урблум и медведь Конебрат молчат. Потом котяра говорит.
- Так они Создателя не боятся. Да даже не то, што не боятся, а супротив концепции строят.
- Вот и вкладывайся после этого в высшую школу, - с досадой говорит Антонина, - а поконкретнее можно, хралупастики?
- Понимаете, ведьмочки разлюбезные, у них в каждый курс вложен постулат – «надуй конкурента». Ну, обертка разная, а смысл всегда этот. И даже если в собственной маме конкурента почувствуешь, то и ее жалеть нельзя. Иначе бизнес не имеет смысла. Короче, как писал один поэт: « как увидишь конкурента / на…би его». Ну, вот так. А если тебя…на…би! И без точек, в натуре! Че – то нам это западло.
- Ну да. – Задумчиво говорит Баба Яга, - Не зря он тогда с лотками – то у храма так круто…Я еще удивилась, такой был спокойный мужчина, а вот и он не выдержал. Помял малехо менял очковатых. Согласна, эти кого угодно достанут. Потом, правда, все все перекопытили. Ну, это уж потом, через времени тьму.
- И эх, - сквозь слезы молвит Антонина, - царица небесная, ну их к едреной бабушке, эти оффшорные активы. Забирай, бабока, делай с имя, че хошь. Вот и глаз дергает, космос, однако, свой кисмет посылает. Или инсайт. Ой, чур меня, передчур! Я, бабока моя золотая, вот только салон себе оставлю…
- Знаем мы твои кисметы. Инсайдерскую инфу уже из вселенной начала скачивать…
Здесь Баба Яга заходится в непрерывном чихе. Все стоят, переминаются, терпеливо ждут.
- Времена! – Шепчет медведь Конебрат коту Урблуму. – Унучка на бабку…
- Пра пра пра на пра пра!
- Дак че. Русь. Мы сами-то…Старина. Брат.
- Брат. Старина.
- Тонька, кублюга сатанинская, подстилка бесовская…Прокляну! И даже не дергайся за пулеметом!
Чих прекращается. Тишина.
- А и то, - кивает головой довольная Баба Яга, - салон – это друга опера. Салон, он же потомственный, семейный, фамильная традиция, вглубь уходит, в нем еще Анна Павловна Шерер скурлытничала, а потом Александр Иванович «Яму» начинал записывать. Накоробчит, бывалоча, страничку-другую, водочки попьет… Эх, золотое время. Да че. Надо, надо страну поднимать. А то весь цивилизованный мир уж от зависти воет – че, это, дескать, они недра насилуют! Да кого хочим, того и насилуем. Погодь, и до вас дело дойдет. Начнем скоро кряжить-коряжить. Опять спрошу, куда силуэтчиц девать? Не на улицу же. На улицах и без них полное ку-ку. Мы, роттитить, не английские премьеры, мы себе этого позволить не можем. Вот народ некоторый в печь советует, дак большие сомненья. Тут не только головой, душой решать нужно. Русские мы Яги.
И весь сказ на этом.* * *
УСТАЛ, ОДНАКО.
роман тас-оол:
- Шибко устал,однако...* * *
Уже несколько лет прошло с тех пор, как я поставил точку в конце киносценария о побеге нашего пленного летчика Михаила Девятаева из немецкого плена с острова Узедом в Балтийском море. Все происходило в самом конце Великой отечественной. Вся эта история несколько фантасмагорична. Но один эпизод все же выбивается даже из этого нетривиального сюжета. Короче, полная чума.
Михаил, после года плена, был изможден. Последний месяц он еще и индивидуально преследовался в лагере. И, угнав самолет, у него едва хватало сил держать штурвал боевого «Хейнкеля 111». Поскольку в самолете было еще 10 беглецов, он позвал одного, Володю Соколова, на помощь. Они никак не могли приспособиться удерживать штурвальное колесо вдвоем. Поэтому Михаил, прикинув оптимальную позу, приказал Соколову сесть ему на колени.
Стало значительно легче контролировать высоту. Оба летчика были не то, что худые – тощие до умопомрачения, живые мертвецы, ребра рельефно выпирали из под желтой кожи. Перед самым угоном жгли на костре автомобильные покрышки. Сажа от них осела на могильных, вытянутых и запавших, физиономиях ребят. Одеты были в лохмотья полосатой лагерной униформы. Солнце хорошо освещало живописность беглецов.
Они летели над Балтийским морем. В прорыве облачности показался караван фашистских судов. Сопровождавшие их истребители заметили самолет Девятаева. «Хейнкель» летел несколько неуверенно, «рыскал». У него было не убрано шасси, пленники не справились с этой манипуляцией. Три «мессершмитта» отделились от остальных, пошли ему навстречу. У наших ребят замерли сердца. Они сбросили с себя остатки робы. Оставалось уповать на чудо.
Чудо в этой истории запланировано априори. Немцы прошли в 20-30 метрах. Девятаев увидел лицо пилота одного из «мессершмиттов». Он подмигнул ему. После чего страстно поцеловал сидящий у него на коленях голый скелет в шею. Взасос. Скелет дико захохотал, рыдая : «Мишка! Сдурел?! Чикотно!» Михаил потом всю жизнь гадал, что заставило его повести себя…мягко говоря, в несвойственной ему манере.
Немцы посмотрели на это и отвалили. Старший группы передал на КП своего аэродрома : «Только что встретили «хейнкель 111» с голыми мертвецами. Покойники летят на восток, целуются, и ведут себя в высшей степени дружелюбно. Нам повезло». «Гельмут, вам сильно не повезет, если вы сейчас не собьете этот борт. Немедленно».
Но было поздно. «Дружелюбный» ночной бомбардировщик с инверсионным шлейфом либидо нырнул в полосу тяжелых облаков, и разыскать его там Гельмут уже не смог бы ни при каких обстоятельствах. Да он и не хотел этого делать. Он хотел одного – бросить охранять суда, быстрее сесть и пойти в кирху. Гельмут чувствовал, что война для него уже закончена. Он передал на КП : « Бог должен смягчить наши сердца. Или я расстреляю всех, кто не воздаст ему должное». «Да, Гельмут. Бог уже сделал это. Он слышит тебя. И он ждет тебя на аэродроме для поцелуя».
Девятаев, до которого дошло, что спасти их может только чудо, сказал : «Ребята, посмотрите у штурмана. Там должны быть личные вещи пилотов, карандаши». Через минуту в кабину из салона передали китель подполковничий китель с двумя железными крестами и десяток разноцветных карандашей.
Михаил и так знал, чей самолет он угнал. Это был знаменитый ас, очень популярный в люфтваффе, подполковник Грауденц. Самолет был именной, назывался «Густав Антон». Потому Михаил произнес начало фразы : «Не посрамим честь…», но на этом замолчал. Он боялся быть не понятым близкими друзьями. Но настроение все равно оставалось праздничным. Чудо продолжалось. Хотя внизу плескалось не ласковое свинцовое море.
На авиабазе в Пенемюнде поняли, что с сопровождением судов что-то неладно. Они приказали всем трем пилотам «мессершмиттов» вернуться домой. И вовремя : Гельмут уже начал угрожающий облет судов, которые он сопровождал. Команды были в панике, и расчехляли палубные спаренные пулеметы. Но Бог сжалился над ними. «Мессершмитты» отвалили на базу, сели, на полосе их поджидал безутешный ас Грауденц, который хотел знать подробности похищения своего «Густава Антона». К нему подошел верзила Гельмут, молча сгреб субтильного лучшего пилота люфтваффе, и начал тискать и целовать. Ошеломленный Грауденц попытался вырваться из объятий Гельмута. Но это только распалило последнего. Он сорвал с аса китель, в это время подоспела аэродромная обслуга, и , кое-как, скрутила ласкового насильника. Грауденц ушел в полковую столовую, потребовал шнапса, и пил его ровно 12 дней подряд.
Михаил понимал, что до линии фронта они могут еще встретиться с любопытными немецкими пилотами. Он ворчал : «Как дети, ей Богу». Но, на всякий случай, приказал надеть китель Володе Соколову, и немного раскрасить мягкими карандашами его замогильную физиономию.
И вовремя. Их заметил «Фокке-Вульф», барражирующий в небе просто в свободном поиске. Это, кстати, был официальный стиль поведения немецких летчиков. «Фоккер» не догадывался, что за комиссия ожидает его. И потому начал приближаться к странному «хейнкелю», заглядывать в кабину сквозь плекс фонаря. Разумеется, увиденное оказалось совсем уж неожиданным : самолет вела парочка, на коленях у мертвеца сидел раскрашенный под шанхайскую проститутку офицер ВВС Германии. Он был в кителе, но без штанов. Время от времени лобзался с покойником. На груди у него было два Железных креста. Летчик поделился увиденным с диспетчером Пенемюнде. Тот приказал срочно возвращаться домой. «Хейнкель» было велено оставить в покое.
На базе стресс снимали шнапсом. Весь личный состав, включая аэродромную команду, сидел в столовой, положив руки на плечи друг другу, сидел на длинных лавках и распевал песни детства. Они с воодушевлением встретили пилота «Фокке-Вульфа», но велели молчать о «хейнкеле 111». Что тот и сделал с удовольствием.
А Михаил со своей командой в эту минуту начал пересекать линию фронту. Где его благополучно сбили наши зенитчики. И всю жизнь потом Девятаев чувствовал некоторое недоумение слушателей этой истории. Включая следователей СМЕРША. Но оно, конечно, ни шло ни в какое сравнение с тем, что пережили ее герои.Valentina Korsakov:
- Так есть же фильм о летчиках, которые попали в плен и немцы тренируются на них сбивать самолеты. Одному удается вырваться, он прилетает в Россию и попадает в лагерь уже к своим и вот там он ломается. В фашистском плену он хотел выжить, а здесь хочет умереть. И умирает провоцируя побег, его застрелили. Не помню как называется.
Мир тесен, Валя, одну из главных ролей там играет мой друг, актер Виталий Зикора.
Да, истории похожи. Но, все же, разные. Хотя у героев были живые прототипы.
Я бы и сам снял этот фильм, да не охота связываться. Впереди роман, главное дело.* * *
Иногда мы с ним общаемся. И вот тут недавно спрашиваю: " А что ты сейчас делаешь? По работе, имею в виду".
"Да тут, проблемка".
"Ну, рассказывай".
" Да с немцами полемизирую. Такие мудилы, я тебе доложу. Проблема "вещь-в-себе". Так вот, некоторые немцы из баденской школы до сих пор сомневаются, что она служит основанием материала ощущений. То есть, по ихнему, разум не создает предмет, а лишь придает ему априорную форму!"Наталья Ахпашева:
- С немцами согласнаТатьяна Данилова:
- Пашка прав, а немцы - мудилы
Но сторонники реалистического подхода в "вещи-в-себе" доказывают обратное.
Побить их, что ли (Наталья, не про вас речь. Вас мы на словах переубедим).* * *
* * *
СИМОН КОРДОНСКИЙ, профессор ВШЭ, социолог, был ст.референтом Президента. ("ФИНБАН", петербургский альманах).
ТОТ редкий случай, когда умный (и, именно, наверное, поэтому) человек держит середину между реальной властью и истериками из "пятой колонны", В результате : очень адекватное суждение, на мой взгляд* * *
Комендант лагеря И.Крамер и одна из надзирательниц были повешены. Остальные - по тюрьмам.* * *
Савва Ямщиков (Россия)
Если Россия это Жванецкий, то это не моя Россия
Как явление - осточертел.
* * *
Отказ от алкоголя ведет к ранней смерти
За 20 лет наблюдений ученые пришли к выводу, что трезвенники умирают раньше даже хронических алкоголиков...
Еще говори, прошу, говори дарагой!
Пусть они, энта, все слышат!
На, возьми 100 рублей. Еще повтори...* * *
Но удивлен нимало.
Дела. Только что ФБ сообщил мне, что он рассмотрел чью-то жалобу на фото, которые я вывесил. ФБ решил, что они не нарушают правил сообщества, потому он их удалять не собирался. А я, дурилка картонная, поторопился - уже сам их удалил. Но справедливость торжествует - возвращаю всех девок, и американских, и наших, на свои места!* * *
Сколько всего в глазах и смехе - издевки и нарочитости, жизни и смерти, ума и глупости.
Непостижимые шалавы!
Снимал, естественно, Юрий ИзвековАмериканский публичный дом онлайн. Как-то все очень пристойно! Ну нет, нет, искры, нет духа, нет...да ни фига нет. Куклы какие-то.
Зато сейчас можно всю эту Украину на Тверскую вывести.* * *
Справимся с ней, справимся и со всем остальным.
Фигуру на фото прошу воспринимать как символ, а не как частное лицо.
Как человека я его не знаю. Правда, и знать не хочу.Николай Лунин:
- Включил Россия 24...а тут Якунин нахваливает...сам себя,свои заслуги,как при его правлении произошло столько реформ и преобразований...ну и чудило на букву мэ...это же как надо себя любить...нарцисс первой гильдии. А потом Белозёров продолжил нахваливать первого...Serj Ssa:
- Андрей, так это тоже наши "плечевые"!!!
* * *
Впрочем, Хемингуэй редко закусывал.
Удивительное у меня нынче время. В детстве, в юности, я его читал.
Теперь больше люблю смотреть на эти фотографии.
Э.Хемингуэй со своей женой Мэри.Джангир Урусов:
- он ее ест? это она его пожирает, Андрюха!Юрий Извеков:
- она его и сожрала и выплюнула старого дурака
А ведь у вас, у обоих, одинаковые шумы в голове.
А Мэри...она ведь, хотела, как лучше (глюпый женщин, да).
Это было совершенно противопоказано личности Хемингуэя.Юрий Извеков:
- Юрий Прапоров написал книгу "Хемингуэй на Кубе" и в ней он доказывает, что Мэри его сознательно погубила
Хотя априори "не верю". Юрию Прапорову.
Если и так, то, скорее, неосознанно.
В общем, тема эта очень объемная. С массой обертонов.Serj Ssa:
Мнения (Прапоров и другие...) - только субъективные мнения, которые не являются определяющими, не смотря на личный опыт...
Андрей прав, обертона взаимоотношений мужчины и женщины неизмеримы как Вселенная.* * *
Призыв 1972 года, много было совершенно диких ребят с приисков, с Артема, со Светлого, других отдаленных поселков. И все, естественно, были пьяные. Пить продолжали и в самолете. Глупая стюардесса пошла зачем - то в хвост, была немедленно захвачена (вот этот, который в фуражке, рядом со мной, Саша Дюжаков, долго не отпускал), орали песни.
В общем, "Я помню тот Ванинский порт". Рвали друг на друге цивильную одежду - не жалко, все равно уже не пригодится. Никогда я уже больше не видел,и, тем более, не участвовал, такой хулиганской вакханалии.
И вот, через два года, день в день. Я вам точно говорю - нет более сильного чувства, чем то, которое испытываешь, когда тебя встречают словами :"Ну, вот ты и вернулся!"* * *
* * *
"А теперь слушайте вы, люди из НАТО! Вы бомбите стену, не пропускавшую поток африканской миграции в Европу, стену, останавливающую террористов "Аль-Каиды". Этой стеной была Ливия. Вы разрушаете ее. Вы - идиоты. За тысячи мигрантов из Африки, за поддержку "Аль-Каиды" гореть вам в аду. И так оно и будет. Я никогда не лгу. Не лгу и сейчас". - Полковник Каддафи за несколько часов до смерти.
Одно радует - мы не играем на этом поле с придурками. Все скоро забудется, санкции эти несчастные, распри, а вот иммигранты останутся. Вольному воля. Спасенному - рай. И полковник был прав.
В рамках проекта «Ночь искусств» прошло много любопытных мероприятий и люди пришли посмотреть все, что только можно, не смотря на дождь и непогоду. На этот раз темой стал звук – все его виды и вариации «на тему».
К примеру, «Говорящие памятники». С 12 часов дня до 23.00 ночи Есенин, Высоцкий, Пушкин, Цветаева, Гоголь будто ожили. Они заговорили голосами известных исполнителей и своими собственными.
Ольга Грузнова, одна из посетительниц мероприятия, поделилась: «Мне очень все понравилось. Я и на Тверском бульваре успела Есенина послушать, и дальше собираюсь на Никитский. Нам раздали «программки», в которых указан исполнитель и время начала трансляции. Отличная идея, жаль только погода подпортила настроение...»
А группа молодых людей у памятника Высоцкому рассказала мне о своих впечатлениях: «Нам то, честно говоря, не очень понравилось. Мы были на Андроньевской набережной – там звук из колонок просто ужасный! Все хрипит, гремит, аж уши болят! Да и вообще, мы ожидали, что артисты будут стихи читать, или студенты театральных вузов. А так… Идея хорошая, а реализация, как всегда, подкачала».
Мне тоже показалось, что театр "Школа современной пьесы" в этот день горел неспроста. Все, кто в этот день прогуливался по бульварам, утоляя любопытство, видели – под грохот колоколов полыхает крыша культурного заведения. Символично.* * *
Страница в формате электронной книги - скачать >>>
Лето на Чёрном море, пляж у Колдуна смотреть, скачать -->>>
