ВЕРШИНЫ, TOPs

ВОРОНЦОВ отрубил:
- Всё! Всё, я сказал!
С этого момента я жёсткий. Больше мы не видимся, расходимся, всё, сказка кончилась, ЛЕНА. Ты мужика-то своего пожалей, ты же любишь его.
- Так я и тебя люблю, и что теперь?
- А вот то, что я сейчас сказал. Давай, дорогая, теперь между нами всё!

И он ушёл.
Возвращался с работы с тревожным чувством. Он её хорошо знал. Симпатичная девчонка, но столичный эгоизм перешкаливал. И это необходимо было прекратить, тем более, что ЖОРКА, муж, тоже был приличным человеком. Но он её хорошо знал, и не ошибся.

Она стояла на площадке чуть ниже дверей в квартиры, спиной к нему, лицом к стенке.
"Плачет, что ли?" - На душе совсем хреново стало. Он подошел, тронул её за плечо.
Она повернулась, из под шапочки через глаз тянулась черная кожаная повязка.
- Твою мать! Он что, глаз выбил?!
- Подбил, - она улыбнулась своей идиотской улыбкой.

Он приподнял повязку - под ней красовался огромный синяк.
- Да лучше бы уж выбил, - обреченно пробормотал он, - ладно, пошли.

ДАЧНЫЙ поселок назывался что-то вроде "МЕДСАДЫ". Медицинские сады. А, может, мне это показалось. Ну так, не мудрено - мой приятель САША ФРУКТЕР с ужасом наблюдал, как мы - он и я - приканчиваем на веранде уже вторую бутылку водки. До магазина полчаса ходу. Идти не хотелось, ну никак. Но, по справедливости, надо было идти вдвоём, чтобы не обидно. Умом я это понимал, хотя душа была против.
Впрочем, у ФРУКТЕРА были те же самые душевные муки.

Минута окончания водки приближалась неумолимо. Разговор, между тем, продолжался независимо от сгущающейся реальности. И я в нём употребил слово "агреман", не помню, по какому поводу, термин дипломатов. А САША начинал когда-то в журнале, который открыл на какое-то время МИД. Как и в любом, вновь открытом издании, сначала там царила вольница.
Потом редактором назначили карьерного дипломата, и он быстро свернул ей шею.

ФРУКТЕР горевал об этом до сих пор. И когда я произнес "агреман", он встал, и сказал:
- Какое это счастье - иметь в собеседниках человека, который знает слово "агреман"! Сиди, я сам схожу за водкой.

И он ушёл. А я моментально включил комп и забил в поисковике "дипломатические термины". Я чувствовал, что этот поход в магазин у нас не последний...

А в Москве, на Красной площади, уже забрезжил вечер.
В темном Мавзолее лежал Ленин. Ровно в восемь – ритуальный час – он приподнялся, кряхтя, вылез из саркофага, встал в середине зала и, осторожно стуча кулаком правой руки себя в грудь, заорал: "Хо, хо, я ваш друг".
Так он проорал три раза подряд. Часовые, ребята из под Тулы и Орла, три раза вздрогнули. Что это такое они не знали, но остро чувствовали – рядом же стояли. И все мысли о маминых пирожках с капустой и рыбой, улетучились.
- Не лежится, вурдалаку...
А вурдалак, искательно глядя прямо перед собой, тихо спрашивал: "Ну можно я в пивную, а? Тут недалеко, в ГУМе. На полчасика, а?"
- Может, ты ещё и на УДО попросишься! - Загрохотало в пустой голове мумии. – Атеист Ульянов! В саркофаг! Лицом вверх! Лежать вечно!
- Ну разок, за столько-то лет...
- Ложись, засранец!
Ленин, все так же кряхтя, залез в саркофаг.
И тут же над Москвой заскользили тени бледных коней с всадниками во фраках. Летели они в бухту Провидения, в один малозасекреченный штаб ПВО страны.
- Эх, Русь... - вздохнула Вселенная...

УЖАСТИ КАКИЕ ПРЕЛЕСТИ
Валентина Васильевна Серова, царство ей небесное рассказывала.
В конце уже своей театральной карьеры бес занёс её в театр-студию киноактера. Это был отстойник для покореженных судьбой слуг Мельпомены. Но всё равно - театр, а, значит, клубок интриг.
И вот начали выживать очередного режиссера. А зацепок почти нет. Тут появилась в театре молоденькая уборщица, деревенская девушка. Очень, говорят, сексапильная с виду была. Режиссер, большой любитель и ходок, не удержался, спикировал.
Ну, сей же миг "инициативная" группа обработала девицу, и на следующем партсобрании "поставили вопрос". Дают слово "пострадавшей".
Та: "Ох, как вспомню..."
И дальше хохочет. И всё.
Ее начинают уже подталкивать к заученному тексту, но она хохочет, и только приговаривает: "Че? Как чё? В извращённом виде?! Ох, да ужасти какие прелести...."
И опять дикий смех.
Ну, плюнули, все закончилось, разошлись. В.В. догнала её:
"Ты чего, Феня? Чего дурака валяла?"
Та на неё смотрит вполне осмысленно и отвечает: "Так с кем поведешься..."

Жил когда-то на свете Камил Икрамов, сын репрессированного секретаря ЦК Узбекистана в 30 годах. Большевики и мальчишку тогда упекли. Но Камил совершенно был свободен, а от отсидки только байки, кажется, остались. Их он травил беспрестанно. И вкрапливал "мовешки", шутки.
Как там, у Шукшина:
"И все сутоськи, сутоськи, сутоськи. А в глаза посмотришь - поддамси паразиты".
Ну, тут, примерно, то же самое было. Он приходил в "Сов.культуру", культурно выпивали, и все шуточки... Камиловские. Но они у него были своеобразные.
Милица Нечкина, академик российский, по истории, кажется, была немножко репрессирована. Ссылка, что ли. А там же надо каждый день в комендатуру заходить, отмечаться.
Как-то она опоздала, и перешла в атаку. Орала, что, дескать, в конституции ни о каких отметках в комендатурах не сказано.
Малый, сержант, потом спрашивает у лейтенанта: "Че? Конституция? Че такое..."
Тот замялся, потом объяснил: "Ты же видишь. Ученая баба, вот и сходит с ума".

НАШИ БУДУАРЫ

Маму Константина (Кирилла) Михайловича Симонова звали Александрой. Дома - Аленькой. Аленька была смолянкой в прошлом, урожденная Оболенская - Шаховская. Порода, словом. И очень чистым и наивным человеком. КМ сильно любил ее. Как-то, после войны, будучи личностью сверхпопулярной, а, значит, зависимой от мнений множества разных партийно-правительственных мудаков, он решил сделать ей сюрприз. Повел на экскурсию в Смольный, в котором она когда-то жила и училась.
И вот, представьте, картина: идет гордый и независимый поэт, которого любит Сталин (что чистая правда), рядом семенит какая-то старушка, а вокруг них масса партийной челяди - сопровождают.
И вдруг старушка показывает лапкой куда-то наверх и восклицает:
"Кирюша! А вон там были наши будуары!"
КМ быстро свернул экскурсию, от греха подальше - мина разорвалась совсем рядом. Неизвестно, что Аленька еще узрит в этом Смольном. А челядь долго потом недоумевала: какой такой Кирилл (так его звала только Аленька, она имя-то дала. Константином стал в силу обстоятельств), что за старушка, какие будуары...

ФРУКТЕР

Фамилия моего друга Саши – Фруктер. Некоторые слои населения отказываются этому верить. При мне он заказывал по телефону столик в ресторане на проспекте Мира. Дело было перед новым годом, и администратор, приняв заказ, устало спросила : «На какую фамилию записать?» Услышав это ненадежное - Фруктер, она обиженно произнесла: «Товарищ! У меня утра звонки с заказами. Я устала, а вы дуркуете. На кого столик записать, я спрашиваю?» « Пишите – Иванов, - без тени обиды подтвердил заказ Саша.
Дачу он застолбил в Хотьково. Левитановские места, туда приезжаешь, и все вздрагивает в душе. Саша наливает стакан водки, и меньше нельзя. Надо сразу уйти в нирвану. Иначе придется слушать его чепуху о происходящих в стране и мире событиях. А потом только по чуть-чуть добавляешь к этой дозе. Поддерживаешь статус- кво. Кружится голова, но это от здешнего воздуха. Время от времени Фруктер отвечает на звонки, и слышатся отрывки разговоров: «Нет, по закрылкам тема закрыта. Да, с деталями по шасси мы еще помозгуем. Есть перспективы». Саша торгует запчастями для самолетов. Вернее, он посредник. Услышав о новом бизнесе друга, я сначала напрягся: «Контрафакт! Для самолетов!» В ответ напрягся Фруктер: «Контрафакт!? Знаешь что… Я люблю людей. А тебя – нет». И ушел на улицу. Тут я подумал, что Фруктер, и вправду, всегда и во всем, был человеком. Мирились долго, потом он сказал: «Нет, все равно что-то будет сегодня стоять между нами. Вызывай Лидку».
Лидка – это моя жена. Мы пошли, встретили ее, как люди, но по дороге принимали по чуть-чуть, и, вернувшись, Саша сломался. Он сказал: «Я чуток подремлю. Вы уж тут…» И уснул. Мы вышли с Лидой на крыльцо, поставили все перед собой, и она, пропустив «румочку» (паразит из Одессы), задумчиво сказала: «А хорошо здесь. Такой воздух… Им дышать помимо водки грех. Наливай, Андрюша».
Эта фраза была сложным паролем. Но я-то все понял. С этой минуты загул с Фруктером покажется прогулкой по грибы-ягоды. Лида когда-то служила в столь нелюбимых либеральной интеллигенцией войсках (можно подумать, они что-то другое придумывали, когда дорывались до власти), и ее опыт в таких операциях был уникален. Однажды она напоила двух французов в ресторане крутящейся Останкинской башни до такой степени, что они, во-первых, начали удивляться, с каких это пор ресторан «Жюль Верн» на Эйфелевой башни начал вращаться, а потом медленно меняющийся пейзаж Останкино довел их и вовсе до полного ку-ку, и они начали болтать неположенное. Что, собственно, от них и требовалось.
Но и меня жизнь кое-чему научила. Как только начало смеркаться, я зашел к соседу Фруктера Василию, и сторговался отвезти нас через пару часов в Москву на его стареньком «Бентли». Фруктеру, поднявшему было голову от подушки, поднес стакан. Лиде, усиленно дышавшей упоительным воздухом, налил стакан. Себе налил стакан. Ночью мы с Лидой были уже дома.
Утром позвонил Фруктер. Он спокойно предложил мне и Лиде бросить работу, сидеть с ним на даче, дышать воздухом и пить водку. Надо только назвать суммы, которые бы компенсировали все эти, несомненно, коренные перемены в нашей жизни. До сих пор иногда жалею, что отказался.

ПЛАЧ НИНЫ ТРЕФАНОВОЙ, ПОЛЮБОВНИЦЫ ПОЭТА ПЕТРА.

Петька прятался у актера детского театра Виталия. Ну, прятался, это громко сказано. Просто решил у него грозу переждать. Надо было узнать, что вчера точно произошло. И я заглянул к ним по пути в универ. Петька, нахохлившись, сидел на кухне. Виталий брился, у него через два часа репетиция.
- Петюн! Рассказывай! А то некогда...
Петька хмуро поглядел на меня.
- Без водки слова не скажу.
- Так в чем проблема? Водки нет?
- Виталия жду. Неудобно без него.
Виталий вышел, еще мрачней Петьки. Он достал бутылку, начал наливать в рюмки.
- Я не буду. У меня зачет сейчас.
- Ну и что. А у меня репетиция. Какая разница?
- Понимаешь, Виталий, есть разница. Ты на сцене, и твой режиссер сидит в пятом ряду. А я сейчас сяду прямо напротив профессора, и, дыша ему в лицо, буду с блеском анализировать письма Энгельса об историческом материализме.
- Хм. С блеском. Письма Энгельса. Нелегкий факультет. Чудны дела твои...Ладно, принимается. Убедил. Давай, Петюн, вздрогнули.
Они вздрогнули. Я смотрел на Петьку, ждал. Он сказал.
- Погодь. Пять минут. Налей, Виталя.
Они выпили. Петька сидел, закрыв глаза, и катая в пальцах пробку от бутылки. Виталий осторожно взял ее и закрыл бутылку.
- Не. Не могу вспомнить. Только конспективно. Так сказать, воспоминание - пунктир...
- Ладно. Валяй пунктир.
- Короче. Мы выпивали всей толпой, и потом я с Нинкой начал зубатиться. Отчего, зачем, почему - ниче не помню, хоть убейте.
- Все?
- Да если бы. У меня такое ощущение, что я ей вмазал.
- Ну, блядь, - поднялся Виталий, - нет, с кем пить приходиться, а? Мне же вечером спектакль играть, Д"Артаньяна...
- Погоди, Виталя. Видишь же, он толком не помнит. А фантазии у этого фрукта ого-го-го.
- Да. С фантазиями все в порядке. Ну, будем надеяться, что это бред.
- Петя. Теперь все?
- Да вроде. Нет, еще стих написал. О чем - тоже без понятия. Я его на столе оставил.
- А Нинка?
- Нинуля улетучилась... Куда, когда...А я к Зикоре.
Он кивнул на Виталия. Тот улыбнулся.

"Как грозно плывет это облако!
Тогда лишь поймете мои стихи,
Когда заночуете у Зикоры"

- Японское хокку. Ладно. Разберемся. Идем.
Идем - это он мне.

Нинку я нашел почти сразу же после зачета. Она вышла с лекции, и, увидев меня, сначала просияла, а потом быстро сдвинула брови.
- Девчонка, - подумал я, - девчонка. Если что, наваляю Петьке...
- Ты как?
- А ты не знаешь? Где этот ненормальный? Спрятался, трус несчастный. А то я не знаю, куда. К Виталию в берлогу забрался,да? Вот кто у меня будет следующим.
- Да, к Виталию. Слушай, Нинк, - начал я осторожно.
- Че?! Случилось че?! С Петькой?!
- Да что с твоим Петькой случится. Ты-то как?
- Ты уже спрашивал. Нормально я. Первый раз собачимся, что ли...
- И нигде ниче не болит?
- В смысле?
К нам подошел какой - то парнишка, видимо, с ее курса, и сказал.
-Нин, тебя Романцова ждет. Просила зайти.
- Поняла. Ладно, я сщас к Кире, а потом вместе к Виталию. Садись, вон, на подоконник, жди.
Я сидел на подоконнике и вспоминал незнакомого поэта.

"Да будут взоры к ней устремлены;
В тот недалекий, строгий час возмездья;
Когда померкнут в небесах созвездья;
И свет уйдет из солнца и луны".

Нина зашла в небольшой кабинет Киры Васильевны Романцовой, замдеканши. Многие ее побаивались, но не она. Чувствовала родственную душу. Кира подала ей небольшой листок.
- Нина, объясните мне, что это вас эдак прошибло на вирши? Боюсь даже предположить.
Нина мельком взглянула, и сказала.
- Это не я написала.
- Не вы. Значит, он?
Нина пожала плечами.
- Ладно. Разберемся. Нина, вы молодая интересная женщина. Мне кажется, у вас есть будущее на нашем факультете. Диплом по орфоэпии, если над ним посидеть с полгодика, переделаем в кандидатскую. Ну на что вам этот шалопай?
- Кира Васильевна. А вы никогда по молодости не произносили "интэресная"?
- Я?! Вы меня, голубушка, за кого-то другого принимаете.
- Вот я и говорю. Орфоэпия интересная наука. По произношению можно человека узнать.

Вы и правда, даже в молодости, ничего такого произнести не могли. Не та культура. Не только речи.
- Что-то я не пойму. К чему этот разговор?
- Да этот шалопай - и есть орфоэпия. По большому счету. Не по учебнику.
- Моя наука не бывает вино-водочной, - отрезала Кира, - правильное произношение...

- "И вот хнычу я, Петькой битая.
Ну а как не бить, коли любит он,
Да и звать меня зитагитою,
Ну, а Петр - поэт! Он индийский слон.
Хорошо. Люблю паразитушку. Аз есмь you.
В парке отдыха, и под сенью крон;
Отдаю себя - Рио - Ритушку. Крейзи кью.
Понимаю все. Он...
Ох, Есенин он...
Охрененный клон.
Он умней, порой, Кьеркегорушки,
И стихи его - колокольный звон.
Ну, опухли у меня мои ушеньки.
А с поэтом как? Только все на кон!"

- Мда. Насчет ушей. Это правда?
- Да ну что вы! Вы же меня вроде знаете, Кира Васильевна...
- Да я и не сомневалась.

Нина встала. Она остановилась у двери и молча посмотрела на Киру. Та сказала.
- А уши я ему все равно надеру.
- Кира Васильевна. Вы ему не уши. Вы ему кое-что другое надерите. Чтобы кобелировать перестал.
- Это как? - Заметно растерялась Кира. - Что вы городите, Нина!
- Да так. Он ведь только вас на факультете признает. Вот как.
- О, Господи. Ладно, разберемся.

Нина вышла. Кира Васильевна сидела, глядела в стенку. Фигура ее, когда-то, кстати, не так уж и давно, бывшая тонкой и звонкой, сейчас была выточена из какого-то породистого камня. Глаза, серые, начали светлеть. Так бывало всегда, когда у Киры поднималась настроение. Она достала любимого Фета и прочитала.
"Люди спят; мой друг, пойдем в тенистый сад
Люди спят; одни лишь звезды к нам глядят".